Сóрок сорóк

Это все конечно не значит, что политический Ислам сам по себе порочен и реакционен. В конечном итоге, на протяжении XX века можно было видеть различные исламские проекты, идейно направленные против всякой тирании (в том числе - и против тирании консервативных улемов), типа Джамахирии Каддафи, шиитского революционного Ислама или суфийских движений в Пакистане, однако все они неизбежно объявлялись “ересью”, “отступничеством” и “лицемерием” как раз теми силами, которые намеревались превратить религию в проводник западной парадигмы капиталистического развития в исламском мире.

В тему как раз отсутствия альтернатив.

Как-то упоминал, но еще раз напишу: еще в 90-е духовный вождь Рабочей Партии Курдистана Абдулла Оджалан взялся за осмысление крушения мирового социалистического проекта и в итоге пришел к выводу, что основная проблема заключалась в том, что невозможно было построить социализм (по крайней мере, в форме свободной ассоциации производителей, о которой вещали Маркс и Энгельс), опираясь на механизмы и практики, сложившиеся в рамках “строительства” и расширения капитализма еще в XIX веке. Т.е. на унитарное национальное государство, на индустриализм, на бюрократический стиль управления, на массовое городское общество и т.д.

Соответственно, такой социализм, при всех его модернизационных успехах, неизбежно накапливал в себе противоречия, - источником которых и стали несмываемые “родимые пятна капитализма”, - которые в итоге привели либо к саморазрушению “реального социализма”, либо к трансформации его в капитализм под управлением коммунистов.

Не сказать, что все эти идеи были какой-то новацией, ибо еще до конкретного запуска марксистско-ленинского государственного проекта социалисты-народники (не только русские, но и болгарские, румынские, сербские) довольно критически смотрели на идею копирования универсального (с точки зрения Маркса) западного стиля социально-промышленного развития, положенного в основу коммунистической модернизации (писал об опоре большевиков на американские и немецкие технологии, практики и проекты). Но в моменте все эти народники были легко биты научным диалектическим материализмом, который доказал реакционность подобных взглядов, отражающих интересы уходящих с исторической сцены классов (крестьянства и городских ремесленников).

Как бы там ни было, но уже к 80-м годам XX века политическая и экономическая деградация “реального социализма” стала очевидной даже для внешних наблюдателей. И на этом фоне начался бурный ренессанс т.н. “политического Ислама”, который как бы воплощал в себе новую альтернативу как неприятному капитализму, так и очевидно идущему ко дну “реальному социализму”.

Многочисленные идеологи этого нового тренда преподносили свой проект как “антимодернистский” и “ориенталистский”, т.е. противостоящий гибельному зарубежному влиянию (как капиталистическому, так и социалистическому), которое деформирует и раскалывает исламское общество, внося в него ценности и практики, чуждые исламскому миру. Отказ от навязанных “колониализмом” черт эпохи “безбожного Просвещения”, вкупе с возвратом к “подлинному Исламу” феодального периода должен был обеспечить гармонию, социальную справедливость и развитие мусульманской уммы.

В целом, звучит неплохо. Поэтому последние лет 35-40 именно политический Ислам превратился в глазах миллионов людей по всему мусульманскому миру в потенциальный способ решения бесчисленных проблем современного капитализма.

Но есть одна проблема, с которой в XX веке уже столкнулись большевики. Громко провозглашая борьбу с погибающим “старым миром”, угрожая выстроить альтернативу “западному капитализму”, деятели политического Ислама, - как радикальные, так и умеренные, - фактически воспроизводят те же самые деспотичные механизмы и практики, на которых зиждется гниющее капиталистическое индустриальное общество.

По этому поводу в свежей апочистской брошюре “Вопрос религии” сказано следующее:

“Исламисты сталкиваются с ещё более сложными дилеммами в отношениях с современностью. С одной стороны, они полагают, что противостоят Западу, опираясь на догматизм, а с другой — верят, что могут бороться с ним, используя концепции самой западной современности. На Ближнем Востоке группы, именуемые радикальными исламистами, не только выступают против существующих в регионе властных структур, но и сами пытаются выстроить аналогичные формы власти и общественного устройства. На словах они апеллируют к понятию “умма”, но на деле стремятся создать централизованные национальные государства, пронизанные национализмом.

В Сирии группировка «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ) с самого начала взяла курс на централизацию власти. Она вступила в борьбу за навязывание единой модели, подавляя местные формы демократии и свободы, — и всё это в рамках концепции национального государства. Сегодня в Сирии “Аль-Каида” (запрещенная в РФ) и “Братья-мусульмане” (запрещенныеив РФ) заключили союз. Тем самым они продемонстрировали, какая роль им отведена: роль проводников западной капиталистической современности.

Те, кто выступают против западной современности под знаменем исламизма, не способны предложить альтернативную модель общественно-политического устройства. Они пытаются преподнести западную современность, пропущенную через исламскую призму, вводя тем самым общества в заблуждение. По сути, они крайне далеки от социальной реальности Ближнего Востока. Они не просто игнорируют общинные и демократические ценности этого региона — они активно противодействуют им и подавляют их.

В настоящее время Саудовская Аравия позиционирует себя как исламистское государство. Придерживаясь ваххабитской идеологии — одной из наиболее догматических интерпретаций ислама, — Саудовская Аравия при этом стала одним из ведущих государств в плане материализма и конформизма.

Более радикальные группировки, такие как ИГИЛ (запрещенная в РФ), пытались воздействовать на общество, искаженно интерпретируя социальные аспекты ислама. ИГИЛ стремилась обрести влияние, превращая все позитивные ценности Ближнего Востока в инструменты собственной извращенной идеологии. Выступая против последствий капиталистической современности для общества, эта организация сама стала носителем менталитета и практик, которые это общество подавляли.

В то время как капитализм стремится к мировому господству, используя всевозможные формы насилия и инструменты власти, ИГИЛ также полагала, что ведет борьбу с капитализмом — посредством собственного понимания насилия. Но пожалуй, ни одна другая сила на Ближнем Востоке не послужила укреплению капиталистической современности в такой мере, как ИГИЛ и им подобные.
Когда в период «арабской весны» арабские общества поднялись на борьбу, демократические и общинные силы внутри них были либо уничтожены, либо подавлены — с одной стороны, силами модернизма, а с другой — организациями, выступающими под знаменем радикального ислама”.

Справедливо ли все вышесказанное? Вполне. Я как-то указывал на трансформацию афганских талибов, которые после второго прихода к власти, превратились из динамичного движения исламской революции в бюрократов и великодержавных пуштунских националистов (хотя пуштунский фактор проявлялся еще в 90-х), воспроизводящих деспотичное модерновое “вечное государство”, противостоящее Исламской Республике Пакистан и (в меньшей степени) Исламской Республике Иран, а так же ищущих зарубежные инвестиции (вплоть до получения денег от проклятых американских оккупантов) для поддержания собственного правительства. И таких примеров множество: запрещенные сомалийские аш-Шабаб или пакистанский ТТП или западноафриканская ДНИМ так же идут к цели построения тоталитарного, модернового и национального протогосударства под собственным централизованным контролем, выдавая это все за “возрождение истинного ислама” (о модерновом характере современного “якобинского саляфизма”, который не имеет ничего общего с реальной деятельностью пророка Мухаммада и его сподвижников, писал и уважаемый востоковед Кирилл Семенов).

Иными словами, политический Ислам в том виде, в каком он ныне существует, не является альтернативой “капиталистической современности”, но скорее выступает инструментом модернизации и интеграции отсталых и проблемных исламских государств в безальтернативный капиталистический мир, использующий те же самые инструменты, - насилие, унификация, бюрократический централизм, подавление низовой демократии, разрушение традиционной ткани общества, представляющей опасность для централизованной власти, - которые лежат в основе господства капитализма и на безбожном загнивающем Западе.

А теперь сообщают, будто в албанской столице Тиране местная учащаяся публика тоже начала громить витрины и жечь мусорки, выступая против дороговизны образования и отсутствия жизненных перспектив. Правительство, конечно, в отставку тоже требуют отправить. Плохих людей надо поменять на хороших, таков план.

Вся эта суета происходит в рамках вялотекущего полугодового протеста (т.н. “фламинговой революции”) супротив постройки в заповедной природной зоне некоего туристического кластера, заказчиком которого выступил зятек Дональда Трампа Джаред Кушнер. Так в качестве символа поруганной зарубежными миллиардерами Албании и появился розовый фламинго, дитя заката, обитающий как раз там, где американские братки задумали отстроить лакшери-курорт с дозволения правительства (социалистического, кстати) Эди Рамы.

А теперь, получается, албанские вьюноши насмотрелись на Францию и добавили огоньку к этой затянувшейся истории, вспомнив, что у них жизнь тоже не сахар и света в конце тоннеля не видно.

Вот такая, братцы, волна. Туда-сюда ходит. Движуха. Одно только прискорбно и на примере Франции с Албанией (как, впрочем, и соседней Сербии, где студенты с 2024 года тоже мятежничают) это хорошо видно: во всех этих бунтах зумеров не проглядывается ни одного намека на подход к радикальной трансформации системы, которая, очевидно, работает все хуже. Вернее, желание что-то радикально изменить есть, есть и широкая коалиция желающих, - от правых до левых, - но чего конкретно делать никто не знает до сих пор.

Поэтому широкий протест молодого поколения по преимуществу упирается в оскорбления власть имущих, негодование насчет каких-либо вызывающих реформ и требования смены правительства. Однако свежий пример Болгарии, где по результатам прошлогодних декабрьских волнений зумеров правительство подало в отставку, после чего никаких принципиальных перемен не последовало (кроме, может быть, некоторого усиления евроскептицизма в политических верхах), демонстрирует что великие надежды толпы на смену лиц в правительственных кабинетах не всегда оправдываются.

Все-таки, в XX веке протестовать против ущербности мира было проще. На капиталистическом западе у многих были могучие иллюзии насчет радикальной социалистической трансформации общества и государства, на социалистическом востоке люди мечтали о радикальном переходе к частнособственнической модели, в Африке и на Ближнем Востоке сильны были надежды сначала на радикальный светский национализм, а затем (после 1979) и на не менее радикальный политический ислам, после развала соцлагеря наблюдалось массовое камлание на возврат к великому национальному прошлому, с помощью которого будут исправлены ошибки коммунистов…

Теперь все эти когда-то новаторские проекты, мягко говоря, прогорели и былого отклика в сердцах миллионов уже не вызывают. Идейная пустота - это трагизм момента. Но природа не признает пустоты, поэтому вакуум заполняют безответственные популисты, люди с поехавшей крышей, откровенные циники-политиканы и, довольно часто, резко перестроившиеся плутократы “старой школы”, восходящие к власти на новом витке народного недовольства.

Рано или поздно эта беспонтовая круговерть должна бы закончится, но когда она закончится и, самое главное, чем - не вполне понятно. А, учитывая растущую дезориентацию все более негодующего общества, закончится это вообще может мягким демонтажом т.н. демократии, порождающей один только хаос.

Я любитель всякой андеграундной национальной музыки, в том числе когда-то был поклонником каталонского рок-н-ролла, о котором даже делал заметку с конкретными примерами.

Во многом потому, что каталонская музыкальная сцена изначально была политизирована и родилась, собственно, в 60-70-е (La nueva cançó) как феномен культурного левого сопротивления франкизму, который подавлял всякие проявления “сепаратизма” во имя построения “единой, великой и сильной” унитарной Испании.

80-е и 90-е годы стали периодом расцвета политического rock catalá: переход к демократии открыл путь для мощного подъёма местной левацко-автономистской сцены, которую региональное правительство Каталонии открыто поддерживало в рамках “восстановления каталонской культуры”. В 2000-е и 2010-е все это дело еще сильнее разрослось благодаря “метисации”, т.е. синтеза фолковой каталонской политической песни с современными стилями, типа ска-панка, стриткора, регги, хардкора. Соответственно, эта новая волна подстегнула и рост “независимой каталонской левой” (Esquerra independentista catalana), которая сыграла мощную роль в популяризации референдума 2017 года.

Десятки социальных центров, координационные комитеты профсоюзов, бригады солидарности с Кубой и Венесуэлой, масса локальных политических групп и ассоциаций, все было очень бодренько и перспективно.

Референдум 1 октября 2017 закончился для сторонников независимости Каталонии неоднозначно: при довольно низкой явке в 43% (противники референдума его бойкотировали как незаконный) за независимость проголосовало 90% пришедших. Президент каталонского Женералитета провозгласил республику, которую никто в мире не признал, а социалистическое правительство Испании вообще отправило в отставку каталонский кабинет во главе с президентом Карлесом Пучдемоном, который был вместе с десятком соратников обвинен в коррупции и организации мятежа и с тех пор бегает от испанского правосудия по всей Европе.

Эпик фейл с референдумом, позиция испанских социалистов, фактически блокировавшихся в неприятии сепарации с испанской же ультрой, саботаж крупного бизнеса, грозившего вывести капиталы из мятежной Каталонии, а так же полный игнор мирового сообщества, видимо подкосили позиции каталонских самостийников, которые наконец поняли более чем ясно, что никакой Каталонской республики им не видать в этой жизни. А спустя некоторое время разразилась еще и эта треклятая пандемия, благодаря которой страсти по независимости более-менее улеглись, уступив место новым заботам.

Все это довольно тягостно отразилось на таком самобытном явлении как rock catalá. Откликаясь на перемену настроений в каталонском обществе, истощенном бессмысленной борьбой против Мадрида, начиная с 2020 года он стал стремительно деполитизироваться. На смену стареющим ветеранам сцены, которые десятилетиями задвигали в массы тезисы о социальной справедливости, национальной идентичности, борьбе с тиранией, борьбе за права женщин, антифашизме и социализме пришло новое поколение исполнителей.

Которые уходят от протестного фолк-рока, доминировавшего на протяжении 30 с лишним лет, в сторону тривиальных во всем остальном мире тем: секс, развлечения, гедонизм, котики-наркотики и т.д. Все это по-прежнему исполняется на каталонском языке, но уже без былого надрыва о “спасении национальной культуры” и без поиска новых синтетических стилей, способных вдохновить новое поколение слушателей. Иными словами, теряется сущность самого этого музыкального левацко-оппозиционного явления, превратившегося теперь в метод нормализации языка и интеграции в общеиспанскую деидеологизированную поп-культуру. А вместе с оппозиционным политическим рок-н-роллом, естественно, стагнирует и движение Esquerra independentista, рост которого данный феномен во многом и питал.

Жаль, очень жаль, но ничего не поделаешь. Долгий XX век покидает нас, а с ним вместе маргинализируется и уходит порожденная им вот такая оригинальная низовая политика, уступая место невыносимой легкости бытия в условиях унифицированного “дисциплинарного санатория”, о котором долгое время проживший на благословенном Западе Лимонов писал еще в начале 90-х.

Только и остается, как слушать старьё 10-20-летней давности, ибо новое звучание и новые смыслы каталонской музыки уже мало чем отличаются (в основном) от звучания и смыслов любой другой универсальной западной поп-культуры для деполитизированного юношества.

В Азербайджане тоже школьники и школьницы протестуют. Их маленько возмутил фактический запрет хиджабов в стенах школ.

И как раз кстати вышла свежая статья уважаемого востоковеда Кирилла Семенова, посвященная актуальному этапу процесса нациестроительства в Азербайджане и Казахстане. Базирующемуся, по мнению автора, на воинственном секуляризме и воинственном национализме кемалистского толка.

Постсоветский нацбилдинг на постсоветском же пространстве тема не менее интересная, нежели конструирование наций в советскую эпоху. Но при этом - куда менее освещаемая в русскоязычных СМИ. Откровенно говоря, подавляющая часть населения РФ даже не в курсе того, какие паттерны закладываются в умы наших соседей и это стихийное невежество, суждение о постсоветской зоне в рамках отмирающих вместе с советским поколением схем, способно привести, в случае чего, к неожиданным результатам. Когда внезапно выяснится, что никакого “братства народов” уже давно нет, а бывшие братья мыслят категориями “войн памяти” с их бесконечными претензиями и готовностью защищать свои, казалось бы, неадекватные идеалы.

Что касается Азербайджана, то, - учитывая опасную иранскую турбулентность (а в Иране тоже есть свой Азербайджан, который в сталинскую эпоху СССР намеревался отторгнуть), - всё чего происходит в этой стране представляется небезынтересным. Буквально на глазах одного поколения Азербайджан превратился из нищей республики в довольно-таки серьёзную региональную державу, виртуозно решившую силовым путем вопрос Карабаха (из которого теперь делают образцово-показательный регион с бесплатной раздачей квартир и земли), и даже разыгрывающую карту антифранцузского антиимпериализма (писал про это тут и тут)

И вот теперь инициированный сверху переход Азербайджана к воинственному секуляризму грозит создать проблемы и в отношениях с Турцией, в тени которой (по принципу “бир миллет - ики девлет” - “одна нация - две страны”) независимый Азербайджан пребывал долгие годы. Как бы не треснуть теперь турецко-азербайджанскому братству под грузом геополитических интересов, которые, очевидно, у двух стран различны.

PS. А что еще позабавило в статье Кирилла Семенова, так это упоминание о “деколонизаторском секуляризме”: дескать, светские националисты Узбекистана и Казахстана намекают, что именно русское господство привело к навязанной исламизации народов, которые позднее сформировали казахскую и узбекскую нацию. Соответственно, современная борьба с растущей религиозностью населения есть продолжение политики искоренения русского колониального влияния, без которого ни узбеки, ни казахи, никогда бы не стали закрывать своих женщин чадрами и никабами.

Вот оно как.

Будет ли укрепляться стихийная деполитизация с абстрактной “борьбой против всего плохого”, или ренессанс переживут левые или правые идеи, или вообще вперед будут выдвинуты направленные против истеблишмента новые концепции “прямой цифровой демократии” (раз уж мы обречены на жизнь в “цифровом концлагере”, то хорошо бы чтоб ключи от него были у всех) - хрен его знает. Пока что никаких предпосылок, - в виде новых революционных теорий организации общества и государства, способных дать направление обезумевшим от нынешней жизни массам, - не видать.

Что-то типа аналитики о революционных волнах

В настоящий момент помимо бунта школяров во Франции мы можем наблюдать и куда менее заметные протесты учащейся молодежи в Индии (энти самые “тараканы”, как назвал протестующих председатель местного Верховного Суда). Все это, как полагают некоторые социологи, является частью новой революционной волны “поколения Z” (Gen-Z), начавшейся в 2020 году с протестов в Таиланде (хотя есть версия и о том, что дебютным шквалом этой волны были протесты в Гонконге 2018-19 гг., где впервые журналисты и использовали термин “gen-Z”). В любом случае, мы не ошибемся, если возьмем за точку старта этого феномена экономическую рецессию 2020 года, вызванную пандемией.

Еще Карел Маркс и Фридрих Энгельс, наблюдая масштабную революционную волну 1848-49 гг. (“Весну народов”) полагали, что коммунистическая революция тоже пойдет волнообразно, охватив весь тогдашний мир. Это они не ошиблись, потому что большевистская революция 1917 действительно спровоцировала в течение 17-21 гг. ряд социальных бунтов и выступлений от Перу и Аргентины до Китая и Австралии. Капитализм правда низвергнут не был, но шум поднялся изрядный.

И далее революции и массовые волнения действительно шли условными волнами, где каждый удар “стихии” провоцировал такие же удары в окружающих странах (волна демократических выступлений в Латинской Америке/революций в Восточной Европе/национальных революций в Азии 44-48 гг, волна национальных революций и антиколониальных мятежей 58-63 гг., волна студенческих революций 68-70 гг., “третья революционная волна” в ЛА 78-82 гг., волна антикоммунистических революций 88-91 гг. и т.д.). Далеко не всегда целью этих движений был коммунизм, а главным мотором пролетариат; в этом плане Маркс, Энгельс и их последователи слегка просчитались.

Предыдущая революционная волна началась с “арабской весны” в конце 2010 года в связи с усталостью широких слоёв населения от правления сформировавшегося еще в годы Холодной войны старого истеблишмента, и её отзвуки ощущались в следующие годы по всему миру: от Камбоджи и Таиланда до Украины, Боснии и Буркина-Фасо

Нынешняя волна по своим последствиям гораздо “мягче”. Если революционный период 2010-х привел к воистину колоссальным геополитическим сдвигам, подорвав устаревшие политические структуры и запустив/обострив ряд кровопролитных конфликтов, продолжающихся и поныне (джихадизм в Западной Африке, гражданские войны в Ливии, Судане, Сирии, Йемене, украинско-российский конфликт), то итоги волны 2020-х не столь впечатляющи.

Ибо даже там, где протест достиг успеха, сместив неэффективные и коррумпированные правительства (Шри-Ланка 2022, Бангладеш 2024, Непал 2025, Мадагаскар 2025), общая ситуация изменилась пока что незначительно. Демократические иллюзии рассыпаются, а революционный энтузиазм масс сменяется апатией и отчаянием, на волне которых “старая” система фактически восстанавливается в модернизированном виде (некоторые зарубежные специалисты в общем и видят глубинную цель революционных волн как раз в модернизации, а не в росте демократизма или общественных свобод).

Самые плохие результаты дала Мьянма, где в 2021 году началась “Весенняя революция” против возвращения к власти военных: после романтического периода массового городского сопротивления, молодёжь потянулась в сельскую провинцию, где еще со времен царя Гороха действовали этнические антиправительственные организации вооруженной борьбы. Под соусом “оказания помощи” городским революционерам эти этнические фракции де-факто превратили студентов в свои прокси-силы, которые теперь бьются в бесконечной гражданской войне всех против всех, закономерно теряя былые идеалы, ради которых они выскакивали на улицы весной-летом 2021.

Что касается политических ориентиров, то с прошлого раза ситуация для левых изменилась незначительно. Как и в 2010-е, протесты по преимуществу аполитичны, носят характер закономерной реакции нового поколения на рост социального неравенства, политической коррупции и плохого управления, поэтому и правые и левые пытаются ловить в этой воде свою политическую рыбу. Но получается это хуже, чем в раньше. Отдельные исследователи это объясняют тем, что волна 2020-х, в отличие от всех прошлых “революционных декад”, не имеет под собой уже сформулированной теоретической базы (иными словами, у нынешних революций нет ярких идеологов), которая позволила бы левым или правым в момент политического обострения четко действовать в направлении реализации своих проектов.

Соответственно, при отсутствии ясного образа будущего левые и правые вынуждены просто волочиться хвостом за стихийным недовольством толпы.

Хотя левые и окололевые кое-где принимали в движении живейшее участие (приснопамятная кампания BLM и пропалестинские выступления в США, движение “Народной борьбы” в Шри-Ланке, бунты в Бангладеш и Иране, филиппинские и индонезийские протесты 2025, французские школьники кое-где машут красными флагами), но сформировать свой стабильный центр давления, который бы поддерживал импульс к преобразованиям как-то в основном не удалось. Из чего-то подобного на ум приходят только пестрые Демократические Социалисты Америки (чей подъём начался еще в первую каденцию Трампа), да расползающаяся вследствии внутренних конфликтов левоцентристская Национальная Гражданская Партия Бангладеш. В Мьянме еще действует как бы прогрессивный альянс KNDF и возрожденная Компартия Бирмы, но какова степень реального влияния этих групп на общество мне неизвестно.

Это несколько контрастирует с событиями 2010-х годов, которые дали нам примеры мощного левого Народного фронта в Тунисе, стоявшего в авангарде борьбы против опасности исламизации, или суданских Комитетов Сопротивления, подбиваемых коммунистами и другими левыми на продолжение борьбы за демократизацию снизу, или выросшую из сирийской гражданской войны (в которой левые тоже участвовали) Рожаву…

В 20-х пока что не наблюдается подобных по общественной мощи прорывов, что, вероятно, связано и с принципиальным отрицанием политического руководства. Ибо, начиная с тайских протестов 20-21 гг., продолжая Весенней революцией в Мьянме 21 г. и далее, везде мы можем наблюдать одну и ту же картину: впечатляющая децентрализованная самоорганизация (а еще говорят, будто поколение зумеров тупое) сочетается с борьбой молодежи против “монополизации протеста” какой-либо политической силой.

Молодёжь, видимо, уже принципиально не верит политикам, которые слишком часто не оправдывают ожиданий, поэтому, - как ни удивительно, - почти нигде каким-либо политическим партиям не удалось возглавить протесты. Но из этого вытекает другой феномен: при отсутствии собственной политической организации (а стало быть - и внятного проекта перемен) все молодежные бунты либо ни к чему не приводят, либо приводят к минимальным результатам (власти гасят протестный импульс через временный отказ от одиозных реформ), либо расчищают поле для последующего возвышения нового поколения болтливых популистов, быстро и легко интегрирующихся в старую систему, воспроизводя тот же стиль управления, который и привел к протестам.

Не сказать, что и в прошлую волну этих тенденций не было (в конечном итоге, “арабская весна” везде закончилась “заморозками”, а украинская “революция достоинства” против олигархов привела к власти олигарха Порошенко), но нынешняя деполитизация и деидеологизация молодежи в общем кажется более масштабной. Из-за чего ни радикальные левые, ни радикальные ультраправые по преимуществу не способны укрепить своих позиций на фоне протестных волн.

Доколе продлится эта волна, перекидывающаяся с одной страны на другую, и что придет ей на смену никому не известно. Очевидно, что глобальный кризис, связанный с неразрешимыми геополитическими проблемами, проблемами иммиграции, демографии, безопасности, доступностью жилья и ростом социального расслоения, технологическим переходом и повсеместным укреплением “цифровой диктатуры” рано или поздно неизбежно приведут к новым волнам массовых протестов с требованием перемен. Но угадать под какими идейными знаменами пойдет в атаку новое поколение революционеров не представляется возможным.

Но жгучая революционность длилась не очень долго. Осев в Иордании, в 1970 году ДФОП в координации с НФОП и, частично, ФАТХом, организовал здесь “освобожденную советскую зону” вокруг Ирбида (т.н. “первый Совет Иордании”), а 1 сентября того же года боевики ДФОП совершили неудачное покушение на короля Хусейна. Все это привело к началу войны Черного Сентября - насильственной очистке правительством Иордании страны от опасных для него же членов палестинских организаций.

На этом, собственно, палестинский социальный радикализм и закончился. Ибо сначала ФАТХ, а вслед за ним ДФОП и более мелкие группы, существенно смягчив свою революционную риторику, пугавшую арабские режимы, начали концентрироваться на идее создания отдельного от Израиля палестинского государства. А к 80-м годам “чистый и твердый” палестинский национализм окончательно вытеснил былую классовую фразеологию в сферу плакатно-листовочного ритуала.

Надо сказать, что последним бастионом классовой политики оказалась Компартия Палестины, которая в рамках Первой Интифады активнейшим образом сколачивала “инструменты гражданского общества” в виде профсоюзов, женских и студенческих комитетов и т.п. сообществ, но, - как я уже указывал в очень давнишнем посте, - зависимость от Арафата с одной стороны и фиаско мирового социализма с другой стороны, не содействовали формированию вокруг КПП альтернативного ФАТХу идейного полюса.

Ну а в 90-е годы старая палестинская левая совсем рассыпалась, полностью утратив своё политическое лицо и перспективу развития. Единственное, что держало эти вымирающие фракции на плаву - это возвращение к радикально-националистической антиизраильской риторике, с помощью которой НФОП и ДФОП пытались безрезультатно конкурировать с растущими как на дрожжах радикальными религиозно-националистическими фракциями - ХАМАСом и Палестинским Исламским Джихадом. Но ни противопоставить им какой-либо внятной альтернативы, ни, тем более, перейти к прямому противостоянию с реакционными националистами, - как это в свое время сделали ангольские коммунисты, стрелявшие местных “черных антиимпериалистов” из УПА (не той), тоже учинивших неизбирательную резню под лозунгами “убивай белых”, - палестинские левые не могли.

Фактически, палестинская левая превратилась в бесплатное приложение к ХАМАСу, ПИД и ФАТХу (тоже давным-давно утерявшему свои былые прогрессивные черты), идейное и организационное господство которых левые оспаривать не в состоянии.

Поэтому мелкие вооруженные группы НФОП и ДФОП приняли живейшее участие в атаке 7 октября 2023 года, полностью восприняв лютый дискурс правых националистов, никак не отделяя себя от “единого палестинского сопротивления”, символом которого сегодня является не освобожденная женщина Востока, и не красная звезда с обещаниями светлого демократического будущего для всех, а мечеть Аль-Акса, шахиды с зелеными повязками и валяющиеся по дорогам и кибуцам расстрелянные гражданские лица, каждый из которых, якобы, является потенциальным солдатом ЦАХАЛ.

Никаких перспектив для самих левых в арабском обществе этот хвостизм конечно не рисует, сочувствия в израильском обществе он не находит тем более, однако иного жизненного выбора кроме как тащиться за ведущими политическими игроками, разыгрывающими карту межэтнической войны, для бессмысленной палестинской левой просто нет. В противном случае она просто умрёт.

В этом плане израильская “антисионистская левая” выглядит даже перспективней, т.к. борьба против религиозно-этнической дискриминации стабильно привлекает к ней симпатии хотя бы части арабских граждан Израиля, коих насчитывается свыше полутора миллионов.

Три года прошло с момента осуществления ХАМАСом безобразной авантюры, спровоцировавшей воистину тектонические сдвиги на Ближнем Востоке, жертвой которых пали, в основном, сами же палестинцы (а так же значительная часть т.н. Оси Сопротивления).

Глядя на палестинско-израильский конфликт, нельзя не отметить трагизм здешнего левого движения. А трагизм в том, что беспощадная логика межэтнического конфликта либо маргинализирует левых, либо, - и это совершенно логично, - заставляет их в той или иной мере переходить на позиции национализма.

Это касается как израильтян, так и, в еще большей мере, палестинцев.

В сети теперь много ангажированных пропалестинскими лозунгами западных в основном прогрессистов, которые кричат на всю ивановскую о том, что сионизм это просто еврейский фашизм и колониальный проект, он всегда таким был и навсегда таким останется. Я с таким мнением не вполне согласен. Потому как внутри сионизма (еврейского национализма) изначально существовала мощная социалистическая тенденция, одним из основоположников которой являлся, например, близкий дружок Маркса и Энгельса Мозес Гесс.

И этот социалистический (рабочий) сионизм в общем и целом был лишен отчаянного национал-шовинизма правых сионистов-ревизионистов, которые, со времен публикации в 1923 году Зеевом Жаботинским эссе “Железная стена”, постулировали непримиримость арабской и еврейской наций. Левые же напротив, осознавая влияние экономических факторов на мышление людей, полагали, что привнесенные в Палестину извне сельскохозяйственная/промышленная модернизация и приемы низовой организации арабских трудящихся, подкрепленные доброй идеологией социализма, снимут вопрос еврейско-арабской вражды, источником которой выступают феодально-буржуазные элиты, держащие в первозданной дикости своих феллахов. В конечном итоге, и еврейские и арабские труженики экономически выиграют от создания нового государства в Палестине.

Посему, начиная с прибытия в Палестину в конце XIX века первых левых сионистов, они раз за разом предпринимали попытки наладить взаимодействие с арабским населением. Все было тщетно. Архаичная и консервативная арабская среда слабо реагировала на инициативы левых, зато чрезвычайно легко воспринимала весьма примитивную антиеврейскую пропаганду как со стороны народившихся арабских националистов, так и со стороны феодальных кругов. Планомерное ухудшение отношений между арабами и евреями в конечном итоге привело умеренное крыло левого сионизма к переходу к откровенно конфронтационной политике. И лишь леворадикальные сионисты из МАПАМ даже после основания государства Израиль продолжали тянуть руку дружбы арабам, верные принципам “пролетарского интернационализма”.

Однако резкий переход авторитетного для МАПАМ Советского Союза на антиизраильские позиции, сопровождавшийся волной антисемитизма, вкупе с провалом всех мероприятий по укреплению еврейско-арабского сотрудничества, надломили и эту прогрессивную тенденцию в левом сионизме. Нельзя сказать, что она умерла совсем, - все-таки и по сей день в Израиле присутствует такое левосионистское движение как Ха-Демократим (Демократы), выступающее против оккупации Западного Берега и регулярно критикующее правительство за войну в Газе, - но былого энтузиазма насчет “братства трудящихся” не наблюдается даже здесь.

В 60-е годы инициативу строительства арабо-еврейского единства перехватили коммунисты и новые левые, которые теперь уже открыто выступали против сионизма как идеологии, лежащей в основе государственности Израиля. Но, во-первых, и те и другие изначально были довольно маргинальной политической силой, хотя иногда рожденные ими проекты, - типа “Еш Гвуль” (группа поддержки солдат ЦАХАЛ, отказывавшихся служить в Ливане) или Центра альтернативной информации, - имели некоторый успех.

А во-вторых, фанатичное стремление “быть палестинцами” больше чем сами палестинцы, некритическое восприятие палестинского движения (вплоть до оправдания террористических атак против гражданских) и все более возрастающая ненависть к Израилю как таковому, привели к еще бóльшей изоляции этих групп от еврейского общества. Которое закономерно видит в таких людях банальных антисемитов, прикрывающихся маской “антисионизма”.

Чему “антисионистская левая” в общем способствует, если вспомнить историю раскола Израильской Социалистической Организации (более известной благодаря своему журналу “Мацпен” - “Компас”), одна часть которой под лидерством присоединившегося к ФАТХу Илана Галеви требовала полного разрыва с “зараженным колониализмом” израильским обществом. Или можно привести пример бывшего кандидата в Кнессет от Компартии Израиля историка Илана Паппе, громко объявившего о “смерти израильской левой”, которая оказалась не способна никак повлиять на израильский же народ, сверху донизу опутанный сетями сионистской пропаганды.

При этом, с головой окунувшись в дискурс глобальной культурной войны и приветствуя “мужество ХАМАС”, чьи действия воплощают план “десионизации Палестины от моря до моря” (как атаку 7 октября расценивал тот же Паппе), фактически становясь на сторону одной национальной группы в борьбе против другой, эти маргинализированные еврейские антисионисты не стали своими и для палестинских националистов, чьё видение будущего Палестины имеет больше общего с израильскими поселенцами.

И тут мы переходим к проблеме палестинской левой, которая сегодня столь же маргинализирована, как и левый израильский антисионизм.

В целом, левые в обществе палестинских арабов имели достаточно хлипкие позиции, и о злоключениях Компартии Палестины в деле “арабизации” рядов я как-то писал. После создания Израиля симпатий к социализму естественно не прибавилось: даже создатель Народного Фронта Освобождения Палестины Жорж Хабаш вспоминал, что изначально он не воспринимал левые идеи именно потому, что в 1948 году СССР поддержал создание Израиля и вооружал его для борьбы с арабской коалицией.

Вследствии этого Организация Освобождения Палестины, - как и все возникшее в 50-е годы палестинское движение, - изначально носила ярко выраженный националистический и в основном консервативный характер, ориентируясь на панарабизм Гамаля Абдель Насера, обещавшего скинуть евреев в море.

После Шестидневной войны 1967 акции Насера резко пошли вниз: палестинцы воочию убедились, что за болтовней египетского президента о величии единой арабской нации скрывается тотальная коррумпированность, непотизм, презрение высших к низшим, национальная рознь, лень и глупость бюрократов, в результате чего вооруженная Советским Союзом арабская коалиция снова потерпела сокрушительное поражение, а Израиль отнял у арабов еще больше земли.

Начинается формирование обособленного от панарабизма палестинского национализма в лице ФАТХа и палестинской секции Арабского Национального Движения, из которого вскоре вырастет Народный Фронт Освобождения Палестины. Обе эти организации провозгласили в духе моды тех лет целью борьбу с империализмом и сионизмом, а так же (НФОП) с режимами, которые их поддерживают. В риторике НФОП было больше революционной фразеологии, но в общем и целом это был милитаристский национал-коммунистический проект, заявлявший о себе как об “авангарде арабского фронта” и не предпринимавший усилий для массовой низовой организации.

Фактический отказ от социальной борьбы привел к выделению из НФОП радикальной фракции Наифа Хаватме, получившей позднее имя Демократического Фронта Освобождения Палестины. Это была единственная организация палестинского сопротивления, которая провозгласила курс на одновременную социальную и национальную революцию, прилагая усилия не только на организацию некоего подобия “советской власти” на местах, - направленной в том числе и против палестинских элит, - но и придавая значение международному сотрудничеству. В частности, именно ДФОП, - движимый идеей единого еврейско-арабского народно-демократического государства трудящихся, - создал союз с теми самыми израильскими новыми левыми из “Мацпен”.

А еще сегодня огласили результаты провинциальных выборов в канадском Квебеке, на которых…тоже победили сепаратисты из Parti Québécois. Причем, как пишут, перед нами взрывной рост популярности этих левоватых (исторически, по крайней мере) националистов-франкофонов, ибо в 2020-22 году общественная поддержка PQ достигла самой низкой точки за всю её историю (5-8%). Но специалисты опять же пишут, будто этот электоральный прорыв произошел не от того, что идеи сепарации вдруг обрели невиданную поддержку (уровень сепаратистских настроений в Квебеке такой же, как и в Альберте - т.е. около 30%), а скорее в результате протестного голосования против господствующего правоцентристского большинства (тоже играющегося с националистическим дискурсом).

Но, в любом случае, победившая PQ теперь тоже обещает референдум о независимости, только неизвестно когда.

Весело там у них, в Канаде-то.

Не успели утихнуть страсти по поводу совместного меморандума валийских, шотландских и североирландских националистов, намеревающихся развалить великую Великобританию, как на пороге новая беда - 19 октября в Альберте пройдет референдум о выходе провинции из состава Канады.

В чем отличие этих двух проявлений сепаратизма и в чем сходство?

Британские сепаратисты из валийского “Plaid Cymru”, Шотландской Национальной Партии и ирландской Шинн Фейн исторически принадлежат к левому политическому спектру, из чего вытекает, например, опора на рабочие организации и прогрессивные группы гражданского общества, которые теперь “сепары” пытаются раскачивать насчет углубления деволюции вплоть до сепарации. Кроме того, валийско-шотландско-ирландский национализм имеет мощный духовный источник в виде давних исторических столкновений и культурного антагонизма между “кельтско-католической” и “англо-саксонской” традициями.

В отличие от Великобритании альбертинские сепаратисты преимущественно относятся к правому сектору (что не мешает выражать поддержку их стремлениям со стороны автономистов франкоязычного Квебека, исторически левоватых). И никакого глубокого культурно-исторического подтекста тут естественно нет, хотя идентичность местных селян-провинциалов слегка напоминает консервативных североамериканских hillbilly, некогда разительно отличавшихся от среднего городского жителя США. В любом случае, в основе зародившегося еще в 70-е годы отчуждения жителей Альберты от остальной Канады лежит экономика. Т.е. стихийное недовольство диспропорцией между вкладом газо- и нефтеносной Альберты в общий бюджет страны и тем масштабом услуг, который провинция получала от Оттавы. Сегодня к этому еще добавляется недовольство миграционной политикой и прогрессивными инициативами центрального правительства в области толерантности ко всякого рода меньшинствам и маргиналам.

Это что касается отличий. А сходство в том, что в обоих случаях оппоненты сепаратистов вещают о “внешнем вмешательстве”.

Что до Великобритании, то, нетрудно догадаться, что, по мнению некоторых британских консерваторов, за планами “распада Великобритании” стоит Путин, доказательством чему являются выступление Лаврова и репортажи RT с одобрением валийско-шотландско-североирландского меморандума. Абсурд подобных теорий заговора очевиден, т.к. “кельтский сепаратизм” является в общем проевропейским и “прогрессивным” (леволиберальным), но, с другой стороны, Москва конечно же (как и в случае, например, с каталонским референдумом 2017) не упускает случая разыграть карту “национального самоопределения” в стремлении ослабить своих геополитических противников.

Что касается Альберты, то тут сторонники единой и неделимой Канады видят руку Вашингтонского обкома. Дело все в том, что внутри альбертинского сепаратизма действительно есть крыло в виде Объединенной Консервативной Партии, выступающей за присоединение к США. И с этими ребятами вроде как активно работают политтехнологи от американских республиканцев. Якобы, в обмен на помощь в сепарации, консерваторы обещали Вашингтону доступ к нефтяным залежам - об этом кричат теперь канадские патриоты, которых в самой Альберте, судя по предварительным опросам, все-таки большинство (порядка 70%).

Вот такая движуха в первом мире.

Вообще, наследие левых диссидентов прошлого в современной Эфиопии играет немалую роль. Как уже было написано, нынешняя Конституция Федеративной Республики Эфиопия была составлена под прямым влиянием идей радикального марксиста Валлелиня Мэкконена, погибшего в декабре 1972 года при попытке угона самолета.

А вот другой пример. Крупнейшей этнической группой Эфиопии является народ оромо, который до 1991 не имел собственной письменности. Так вот отцом того алфавита, которым сегодня пользуется этот 40-миллионный народ, - он называется Куби, - является Хайле Фыда, лидер Всеэфиопского Социалистического Движения (MEISON), который выступал одним из главных политико-идеологических консультантов революционной военной хунты, но в 1977 году был этими же военными арестован в рамках Красного террора против “анархистов” и затем казнен.

Впоследствии другие левые оппозиционеры горько иронизировали над судьбой Фыды, обвиняя его в том, что он, рассчитывая стать идейным руководителем военной хунты, своими рассказами о необходимости уничтожения оппортунистов и ревизионистов дал неискушенным в политике военным идейные основания для широчайшего террора, одной из жертв которого он сам же и стал, будучи обвиненным в “троцкизме”, “ультралевизне”, “узком национализме” и тому подобных “резиновых” преступлениях.

Очень поучительная и трагическая история вышла с этим человеком, искренне считавшим что можно “навязать повестку” государственным бюрократам и временно использовать их в деле наращивания сил для подлинной социалистической революции.

Но это все позже произойдет, а в 60-х годах обучаясь в Европе левый эмигрант Хайле Фыда, - сам будучи выходцем из оромо, - озадачился судьбою своего народа, который, благодаря ассимиляционной имперской политике, очевидно должен был утратить свою оригинальную культуру и традицию, которая передавалась из поколение в поколение исключительно устно. Поэтому, помимо участия во всяких политических мероприятиях, Фыда занялся разработкой национальной орфографии для оромо.

И достиг на этом поприще выдающихся успехов, не только внеся огромный вклад в зарождающуюся в Европе оромоистику, но и, - обладая энциклопедическими знаниями о грамматике и лексике языка оромо, - в 1973 году разработал алфавит на основе латиницы для записи этого языка. Но уже в следующем году эти его лингвистические изыскания были прерваны внезапной революцией на родине, куда Фыда и двинулся.

За ним в Эфиопию потянулись и другие левые эмигранты-оромо, как с Запада, так и с Востока. В последнем случае речь идет о беглых леворадикалах, которые на другом берегу Красного моря, в Народно-демократической Республике Йемен (которым в то время управляла “ультралевая хунта” во главе с Салемом Рубейя Али), сколотили Организацию за освобождение оромо и других народов (OOPLS), имеющую целью борьбу за национальное самоопределение против “имперского эфиопского колониализма” и построение социализма. Оказавшись на революционной родине и узрев, что отношение сбросивших императора военных к народу оромо не изменилось, эти воинственные товарищи перешли к партизанской борьбе против правительства, а в 1976 году преобразовались во Фронт освобождения оромо (OLF), открыв свой первый зарубежный офис в Дамаске, под крылом баасистского правительства Хафеза Асада.

Совершенно естественно, что помимо партизанской войны эти левые автономисты занимались и развитием культурной борьбы. Которая в 1977 году была усилена благодаря бегству в Оромию множества членов разгромленного Всеэфиопского Социалистического Движения (MEISON) Хайле Фыды, которые и начали продвигать в рамках “антиколониального духовного сопротивления” разработанный Фыдой на основе латиницы алфавит Куби в противовес насаждаемому коммунистическим правительством традиционному эфиопскому письму геэз.

После свержения диктатуры товарища Менгысту Хайле Мариама в 1991 году интеллектуалами-оромо был поставлен вопрос о школьном образовании (в социалистической Эфиопии язык оромо в школах не изучался), из которого напрямую вытекала проблема орфографии. Поэтому 3 ноября 1991 года под эгидой OLF была собрана специальная широкая конференция, на которой после многочасовых дебатов интеллигенты наконец приняли решение использовать для записи языка оромо латинский алфавит Куби, разработанный казненным лидером MEISON Хайле Фыдой.

И хотя вскоре OLF покинул переходное правительство, рассорившись с Народным Фронтом Освобождения Тыграя, эстафетную палочку в деле внедрения Куби в культуру общины оромо перехватила Народно-демократическая организация оромо (OPDO) - союзная НФОТ левая организация, к которой в юности принадлежал и нынешний лидер Эфиопии Абый Ахмед.

Таким вот образом наследие левого лингвиста Хайле Фыды спустя более 10 лет после его казни, легло в основу языковой реформы для крупнейшего эфиопского этноса.

А OLF, фактически отказавшийся от своего былого левого прошлого (как и все прочие эфиопские партии во главе с НФОТ), с конца 90-х годов вновь начал партизанскую борьбу за самоопределение с опорой на Эритрею. В 2018 между Фронтом и эфиопским правительством был заключен мир, однако вооруженное крыло OLF, - Армия освобождения оромо (OLA), - отказалась от разоружения, продолжив борьбу с федералами. И сегодня OLA вместе с НФОТ, амхарскими националистами из “Фано”, сомалийскими националистами из “Национал-освободительного Фронта Огадена” и некоторыми другими этническими организациями составляет т.н. Коалицию народных сил Эфиопии за выживание, бросившую вызов Аддис-Абебе в новом раунде гражданской войны.

Не оправдал он и надежд мирового сообщества, которое в 2019 году вручило ему Нобелевскую премию мира за окончательное и бесповоротное примирение с Эритреей. Ибо уже на следующий год Абый Ахмед продемонстрировал весьма слабую приверженность федералистскому принципу конституции, чрезвычайно жестко отреагировав на проведенные НФОТ “незаконные” выборы в Тыграе, в результате чего началась гражданская война 2020-22 гг., которая пока еще считается самой масштабной по количеству жертв войной XXI века (около полумиллиона погибших).

В свою очередь, война 2020-22 гг. укрепила ополчение амхарских националистов из “Фано”, на которых Аддис-Абеба опиралась в борьбе с тиграями, и которые сегодня выступают одним из основных акторов новой гражданской войны, на этот раз - в союзе со своими бывшими врагами из НФОТ. В ходе этой же злосчастной войны 2020-22 снова братская Эритрея ввела в пограничные регионы Тыграя собственные войска, незаконно остающиеся там и поныне, что грозит новым прямым столкновением с Эфиопией.

Тем более, что, вопреки мирным соглашениям 2018, сегодня Эритрея выдвинула вперед новаторский тезис о “защите братского тиграйского народа”, который якобы исторически разделен несправедливыми “колониальными” границами. Со своей стороны современная Эфиопия тоже не прочь исправить “несправедливость 93-его”, вернув себе чрезвычайно важный для развития экономики доступ к Красному морю через аннексию эритрейских территрий.

Таким вот образом коммунисты из НФОТ, строившие свою политику разрешения национального вопроса в Эфиопии на трудах Ленина, Сталина и Энвера Ходжи, внесли в 1993-95 гг. свой вклад в нынешнее превращение региона в один большой военный пожар.

Хотя, справедливости ради, не меньшую роль в общей эскалации сыграл и другой бывший марксист-ленинец из Народного Фронта Освобождения Эритреи, бессменный вождь Афеворки Исайяс, который, - в силу, как говорят, личного надменного характера и неприязни к НФОТ, идущей еще с 80-х годов, - своим кипучим антиэфиопским национализмом буквально спровоцировал войну 1998-2000 гг. и ныне усердно провоцирует новое побоище, готовый бросить на алтарь победы над “исторически враждебным” “эфиопским неоколониализмом” тысячи своих подданных, еле-еле сводящих концы с концами под тяжелым тоталитарным ярмом формально левого Народного фронта за демократию и справедливость (экс-НФОЭ).

Сообщают о том, что вроде как назревает масштабный кипиш на Африканском Роге. Несчастный Судан уже разворотили, Сомали, слава богу, продолжает функционировать в состоянии перманентной гражданской войны, а теперь настала очередь смахнуться Эфиопии с Эритреей (с перспективой поддержки последней со стороны враждебного Эфиопии Египта). Гражданская война в Эфиопии возобновилась, дипломатические отношения между Аддис-Абебой и Асмэрой разорваны, посол Эфиопии выслан из Египта, дело осталось буквально за малым.

Все идет по плану, многополярный мир победил, а свободные люди наконец получили право самим решать собственные проблемы так, как они это умеют.

Самое интересное в эфиопском случае что? Самое интересное тут то, что, - как и на нашем постсоветском пространстве, - формальную вину за все происходящее вполне можно свалить на коммунистов (а на кого еще-то, ёлки-палки?).

В своё время, в честь 50-летия Эфиопской революции я сделал цикл статей (начало тут, кому интересно) об этом воистину масштабном событии. Безо всяких шуток, Эфиопская революция 1974 года была крупнейшей и наиболее впечатляющей из всех, что происходили на африканском континенте.

Долго ли коротко ли, но в рамках развития революционного процесса Эфиопия довольно быстро погрузилась в террор и гражданскую войну. В которой сошлись между собой сразу несколько левых фракций. Парадокс эфиопской гражданки состоял в том, что т.н. контрреволюционеры (монархисты и антикоммунисты) не играли в ней практически никакой роли; основными акторами были коммунистическое правительство военного совета под названием Дерг (ака “фашистская хунта” в риторике левых оппозиционеров) и противостоящие ему коммунистические группы и партии (ака “анархисты и ультралевые террористы” в риторике военных).

К началу 80-х годов коммунистическая власть большого советского друга товарища Менгысту Хайле Мариама полностью уничтожила своих бывших левых союзников из центра страны, пытавшихся оспаривать его статус “великого революционного вождя рабочих и крестьян Эфиопии”, поэтому главный театр военных действий переместился на этнические окраины, где действовали марксистско-ленинский (с ориентацией на Албанию) Народный Фронт Освобождения Тыграя и марксистско-ленинский (с изначальной ориентацией на Китай) Народный Фронт Освобождения Эритреи.

В 1989 году эти периферийные ленинцы создали Революционно-демократический фронт эфиопских народов (куда вошли еще ряд левых и не очень левых этнических организаций вооруженной борьбы), который в 1991 году мощным контрнаступом скинул диктатуру товарища Менгысту (успевшего публично отказаться от задачи построения социализма и призвать на помощь Израиль). Учитывая горькую историческую конъюнктуру тех лет РДФЭН (ядром которого выступал НФОТ) не стал провозглашать весьма дискредитированную за годы коммунистической диктатуры цель строительства социализма, а взял курс на укрепление некоей “революционной демократии”.

В рамках которой первым делом был радикально решен национальный вопрос.

Тут дело вот в чём. В дореволюционный период эфиопский монарх Хайле Селассие проповедовал панъэфиопский же национализм; т.е. идею единой и неделимой державы, с унификацией языка и культуры на основе языка и культуры амхара, исторически господствующего этноса. Все это позволяло народившейся в 60-е годы, - во многом благодаря усилиям американского “Корпуса мира”, - эфиопской левой говорить о многонациональной Эфиопии как о “тюрьме народов”.

После революции 1974 года взявшие власть военные, попав под влияние марксистов, попытались преодолеть это тяжелое наследие царизма, объявив о новой эпохе братства эфиопских народов, которые совместно выстроят великую и сильную социалистическую державу. Но эта идея совсем не зашла уже воевавшим с Аддис-Абебой эритрейским сепаратистам, отказавшимся вести переговоры с военной хунтой, а затем мятежные настроения перекинулись и на другие этнические окраины, где политически разбуженные революцией сомалийцы, оромо и тиграи тоже начали требовать самоопределения вплоть до отделения.

Красный террор против “анархистов и ультралевых”, эфиопско-сомалийская война в Огадене 77-78 гг. и консолидация всей власти в руках товарища Менгысту лишь усугубили ситуацию и в итоге новый коммунистический режим де-факто вернулся к старой концепции панъэфиопского национал-централизма, беспощадно подавляя ради величия древней родины автономистов и сепаратистов на окраинах.

Сбросивший коммунистическую диктатуру коммунистический же НФОТ был полон решимости окончательно положить конец старым традициям деспотизма, поэтому в 1993 году по результатам референдума из состава Эфиопии вышла Эритрея (в результате чего Эфиопия нанесла себе ущерб, лишившись стратегически важного доступа к Красному морю), а в 1995 была принята новая передовая конституция, превратившая страну в Федеративную Республику, гарантирующую права всех наций и народностей, включая и право на самоопределение вплоть до отделения. Что фактически стало триумфом старой линии “марксистского разрешения национального вопроса”, разработанной еще в 1969 году пионером эфиопской левой Валлелинем Мэкконеном, который для НФОТ стал своего рода иконой (в честь него была даже названа финальная наступательная операция на Аддис-Абебу в 1991 году).

И вот тут начинается история о последствиях столь доброй национальной политики, вдохновленной идеями Ленина, Сталина и Энвера Ходжи.

Во-первых, сразу же в 1993 году между братскими Эфиопией и Эритреей начались конфликты вокруг вопросов о демаркации границ и выселения эритрейцами эфиопов. Далее напряжение усугубилось экономическими спорами вокруг использующегося эфиопами по договору аренды порта и нефтеперерабатывающего завода в эритрейском Ассабе. В 1997 году Эритрея ввела собственную валюту, - накфу, - дерзко заявив, что будет вести двухстороннюю торговлю (от которой сама же и зависела) в соотношении к эфиопскому быру один к одному. Учитывая перманентное нарушение эритрейскими бизнесменами соглашений о транзитной торговле и широчайший расцвет контрабанды, история с накфой стала для Аддис-Абебы последней каплей и торговые отношения между странами были разорваны.

Экономическая война стала прелюдией к настоящей войне вокруг спорных пограничных зон, которая началась в мае 1998 года и продолжалась до июня 2000 года, унеся жизни около 300 тысяч человек и превратив обе страны в обыкновенные однопартийные диктатуры в духе “осажденной крепости”.

Во-вторых, передовой этнотерриториальный федерализм вывел наружу доселе скрытную межэтническую вражду, захлестнувшую Эфиопию, что впоследствии противники НФОТ объясняли стремлением тиграев укрепить собственную этническую диктатуру через стратегию “разделяй и властвуй”. И действительно, вместо эмансипации маргинализированных меньшинств страна получила весьма сильное межэтническое напряжение, кое-где проявлявшееся в погромах и этнических чистках, осуществляемых местными милициями, якобы защищающими свои федеративные привиллегии.

А вместо саморазрушения этнических партий, чьи цели в виде самоопределения, казалось бы, уже достигнуты, Эфиопия получила взрывной рост партий и групп, построенных по этническому принципу, многие из которых проповедовали ирредентизм (расширение пространства контроля) и культ “исторических обид”, за которые следует посчитаться с окружающими народами.

Другая задача конституции - децентрализация власти, - вообще не была реализована, т.к. утвердившийся в качестве “направляющей страну партии” НФОТ если и был заинтересован в реальном распылении полномочий, то очень недолго, и после эфиопско-эритрейской войны окончательно отказался от этого курса, превратив страну в диктатуру под управлением этнического меньшинства тиграев.

Мирно сместивший в 2018 НФОТ с политического олимпа Абый Ахмед, - первоначально привлекавший внимание страны демократическими взглядами, противопоставленными “тиграйскому авторитаризму”, - надежд миллионов не совсем оправдал. Ибо достаточно быстро он приобрел столь же широкие полномочия, какими до него обладали все предыдущие руководители этой многострадальной страны. Сильный эфиопский централизм вновь восстал из пепла.

В испанском Мадриде ерундовый в общем-то случай выселения из квартиры жилищной компанией по истечении срока договора 87-летней Марикармен Абаскаль спровоцировал массовые протесты, ядром которых конечно же являлись местные левые разного пошиба, требующие заморозки арендной платы, долгосрочных (а то и пожизненных) договоров и полного запрета выселений. В результате лендлорды пошли на попятную, дозволив бабуле вернуться домой на условиях старого арендного договора.

Оглядываясь на столь бурную реакцию испанцев (хотя Испания славится и так довольно комплементарными в отношении арендаторов законами, породившими феномен “оккупации” и “деоккупации” недвижимости), а так же на успехи Мамдани в Нью-Йорке и Die Linke в Берлине, можно предположить, что тема жилищного кризиса становится одним из наиболее эффектных лозунгов левых, ибо, - как сообщают специалисты, - в обоих случаях именно “жилищный популизм” выступал главным драйвером предвыборной пропаганды, привлекая желающих заморозки или снижения арендной платы, экспроприаций “лишних” квартир у жилищных компаний и расширения прав арендаторов.

Не берусь судить об эффективности обещанных левыми мер в деле разрешения жилищной проблемы, но могу сказать следующее:

Жилищный кризис, действительно охвативший мегаполисы по всему миру, - от Мехико до Гонконга, - выступает составной частью общего кризиса урбанизма. Который, в свою очередь, является следствием системного кризиса безальтернативной индустриальной модели, наряду с демографическим и миграционным кризисами, с которыми тоже никто не знает что делать.

Левые склонны винить во всем исключительно капитализм, однако, как мы можем видеть на практике “реального социализма” XX века, даже там, где частная собственность, буржуазия и стремление к прибыли были ликвидированы, неразрешимая проблема растущей перенаселенности мегаполисов (а значит - нехватки жилья и перегруженности социальной инфраструктуры) никуда не исчезла, хотя и носила чуть менее острый характер. Так же, как и проблема снижения рождаемости (примеры Румынии, Венгрии и Болгарии я приводил) или проблема привлечения трудовых мигрантов из Третьего мира, которых социалистические режимы (ГДР, Чехословакия и Венгрия) держали в настолько суровых условиях, что многие нынешние левые скорей всего заверещали бы о “фашизме”.

Посему, спекулировать на проблеме отсутствия доступного жилья, дефицита больниц или школ, запустения провинции, которую “высасывают” крупные промышленные центры, левым конечно можно и нужно для того, чтобы остаться на политическом плаву и заработать симпатии населения, но вот смогут ли они, эти левые, реально разрешить эту системную проблему индустриального мира - большой вопрос.

PS. Есть еще такой парадокс. Известно, что в той же Испании тему освобождения арендованных квартир от лиц (в основном иммигрантов), отказывающихся платить по счетам, с середины 2010-х оседлали ультраправые. У них имеется даже компания “Desokupa”, оказывающая как консультативные услуги, так и непосредственно занимающаяся выселением т.н. сквоттеров, которых по закону выселить очень сложно.

А вот в Италии, где действуют столь же приятные законодательные акты относительно незаконно занятых помещений, местные новые правые шли в обратном направлении, инициировав в середине 2000-х кампанию оккупаций пустующих зданий под эгидой своего проекта “Mutuo Sociale” (социальной ипотеки) с целью дальнейшего вселения в эти приведенные в порядок сквоты малоимущих итальянцев. В 2000-е и начале 10-х неофашистские оккупации шли по всей Италии, правда, в основном, организованные за счет сквотирования “правые социальные центры” и “центры обеспечения жильем” довольно быстро ликвидировались вмешательством полиции или антифашистов. Но, в любом случае, инициатива приобрела довольно широкие масштабы, а, учитывая связи неофашистов с правыми партиями, её еще и постоянно пытались узаконить. Правда, на сегодняшний день этот молодецкий “фашизм третьего тысячелетия”, сквотировавший недвижимость, уже выдохся.

А еще сегодня Международный день всеобщего доступа к информации.

И по этому случаю на одном закордонном экзотическом канале нашел следующую мысль, которую спешу ретранслировать:

“В прошлом цензура осуществлялась путем блокирования потоков информации.

В XXI веке она осуществляется через заваливание людей неактуальной и несущественной информацией.

Люди не знают, на что действительно обращать внимание, и часто тратят свое время на обсуждение и анализ второстепенных вопросов.

В прошлом власть означала доступ к информации.

Сейчас власть – это знание о том, какую информацию нужно игнорировать”

А вот еще примерно такая же грустная история из серии про то, что происходит после спада революционных “бури и натиска” и как это люди переносят.

Опять про иранских “Народных муджахидов”.

После окончания ирано-иракской войны организационным центром ОМИН стал расположенный в 100 км от Багдада закрытый лагерь-городок Ашраф, - названный в честь “символа революционной жертвенности” Ашраф Рабие, погибшей в перестрелке с пасдарами (КСИР) на севере Тегерана в феврале 1982, - который был выстроен собственными силами муджахидов на месте старой военной базы в 1986-87 гг.

На пике в этом лагере проживало более 5 тысяч человек; здесь была не только разветвленная инфраструктура (сельхозкооперативы, школы, больница, стадион, бассейны, торговый центр, зоопарк, несколько музеев, кладбище с мечетью и даже отделы внутренней полиции), но и ангары с тяжёлым вооружением (танки, бронетранспортеры), арсенал и плацдарм для торжественных смотров.

После окончания ирано-иракской и нормализации отношений между странами сюда нелегально перебегали из Ирана недовольные клерикальным режимом граждане, а в обратном направлении отбывали группы боевиков, продолжавшие в течение 90-х годов осуществлять атаки в иранских городах против представителей велаят-э факих.

Неудивительно, что для Тегерана Ашраф с его небольшой, но неплохо оснащенной Национал-освободительной армией, представлял явную опасность и поэтому в 90-х городок практически ежегодно подвергался авианалетам и ракетным обстрелам КСИР.

Тем не менее, руководство ОМИН продолжало упорно лелеять мечту о возможности кризиса в самом Иране, который позволил бы муджахидам вернуться и, обладая какой-никакой, но боевой силой, оказать влияние на политическое развитие своей родины. Поэтому на всем протяжении 90-х внутри Ашрафа поддерживалась полурелигиозная атмосфера подготовки к “революционному контрнаступлению”.

Но, как мы помним, весной 2003 года произошло вторжение США в Ирак. Сами муджахиды пишут о том, что между иранским руководством и силами коалиции было заключено соглашение о возможности использования американцами иранского воздушного пространства в обмен на уничтожение Ашрафа. Так это или нет я не знаю, но в апреле 2003 года, несмотря на публичное провозглашение нейтралитета по отношению к иракско-американским разборкам, бомбардировкам подверглась не только оперативно выдвинувшаяся к границе с Ираном бронетанковая колонна Национал-освободительной Армии ОМИН, но и сам лагерь, в результате чего погибло более 60 членов организации.

Вслед за этим командующий Международной коалицией генерал Одиерно потребовал от Моджган Парсаи (женщина-комендант Ашрафа) полной капитуляции, на что получил отказ. ОМИН ощетинилась всем своим вооружением, заняв круговую оборону от всех. Однако в конце мая 2003 ОМИН согласилась разоружиться в обмен на защиту лагеря со стороны США от проиранских милиций.

Период революционного романтизма кончился и начался этап беспросветного кошмара.

Сначала американцы в течение 16 месяцев пытались буквально развалить это полусектантское сообщество оппозиционеров, не только осуществляя бесчисленные проверки и допросы, но и проводя сотни и сотни индивидуальных бесед с целью склонить членов ОМИН либо к возвращению в Иран, либо к обращению о политическом убежище к США. Однако учитывая сектантский характер группы, особых успехов в этом достигнуто не было, поэтому построенная близ лагеря “Деревня свободы” для желающих покинуть группу в основном пустовала, а вскоре и вовсе была демонтирована. Меж тем само руководство ОМИН продолжало отстаивать верность идеям борьбы с режимом велаят-э факих, борясь за статус политических оппозиционеров.

Благодаря этому в 2004 году, не установив за ОМИН ответственности за преступления, в которых организацию обвинял Тегеран (навроде борьбы с антисаддамовской шиитской и курдской оппозицией в качестве “эскадронов смерти”), комиссия многонациональных оккупационных сил признала всех жителей Ашрафа лицами, находящимися под международной защитой в соответствии с Четвертой Женевской конвенцией. Причем, изъяв оружие, муджахидам было оставлено право ходить в форме и сохранять свою полувоенную внутреннюю структуру.

Все было неплохо за тем исключением, что дополнительно жителям Ашрафа американцы запретили поддерживать любые контакты с иракскими гражданами. Хотя эти запреты соблюдались не очень строго, тем не менее, с 2003 по 2009 гг. Ашраф попал в состояние изоляции.

А после того, как в 2009 США начали вывод своих сил из Ирака, передав охрану лагеря проиранскому правительству Нури аль-Малики, ситуация еще более ухудшилась, поскольку по указанию спикера иранского парламента Али Лариджани иракское правительство начало делать жизнь в Ашрафе невыносимой.

Была наложена блокада и запрет на любые передвижения, блокировался доступ воды, еды и медикаментов, перекрывалась канализация, в лагерь регулярно врывались полицейские силы для поиска оружия, в августе 2009 проиранские милиции совершили первое из многих нападение на Ашраф, забив насмерть 12 человек, наконец, в феврале 2009 вокруг лагеря были установлены более 300 громкоговорителей, которые до января 2011 года круглосуточно (!!!) транслировали угрозы и призывы сдаться Тегерану.

Не нужно быть слишком умным для того, чтобы представить, какое влияние эта осада оказала на жителей Ашрафа, многие из которых были близки к натуральному помешательству в результате столь лютого давления.

А о характере этого давления можно судить по следующим цифрам: за годы блокады на лагерь Ашраф, который его жители могли защищать только руками и самодельными дубинками, было совершено 27 вооруженных нападений, в результате которых 117 человек было убито и 1380 получили ранения (это учитывая, что к тому моменту в нем находилось чуть более 4 тысяч человек). 7 человек были похищены проиранскими милициями и пропали без вести. 27 человек погибли в результате отсутствия доступа к медицинским услугам.

Можно представить, каков был климат внутри этой осажденной и всеми забытой крепости революционеров, оставшихся без революции.

Идея “революционного возвращения” в Иран рухнула, первоначальные надежды на союз с новым иракским правительством не оправдались, т.к. при американских оккупантах к власти в Ираке пришли проиранские силы, намеренные уничтожить ОМИН, запад продолжал воспринимать муджахидов как “террористическую организацию” и тысячам старых и молодых оппозиционеров ничего не оставалось кроме массового самоубийства.

От которого, вероятно, их спасала сектантская идеология, позволившая не только сохранить лишившуюся оружия и всяких перспектив организацию, но и продержаться в реальной осаде более 10 лет без каких-то крупных случаев дезертирства.

В конце-концов, на выручку пришли европейские филиалы ОМИН, развернувшие бурную деятельность по спасению своих товарищей. В результате чего при содействии представителей ООН жители Ашрафа были выведены в расположенный близ багдадского аэропорта лагерь “Либерти”. Где они опять, несмотря на присутствие американцев, подвергались блокаде и ракетным обстрелам, крупнейшим из которых была атака 29 ноября 2015, унесшая жизни 23 человек и почти уничтожившая лагерь.

13-летняя эпопея мучений муджахидов закончилась лишь в 2016 году, когда при содействии ООН и США удалось наконец договориться с социал-демократическим правительством Албании о перемещении туда, в новый лагерь Ашраф-3, большинства находившихся в лагере “Либерти” состарившихся (бóльшая их часть действительно является уже пожилыми людьми) членов ОМИН.

Самое интересное, что пройдя столь тяжелый путь и находясь в Албании в довольно зыбком статусе, руководство ОМИН не успокоилось и, используя историю Ашрафа уже как миф, запустило кампанию “создания тысячи Ашрафов” в самом Иране, дав жизнь стратегии “повстанческих центров”, о которой я уже писал. И которая, как я гляжу, - несмотря на скверный имидж муджахидов в иранском обществе, - развивается и сегодня в виде поджогов, подрывов, периодических атак на представителей государства и тому подобных действий. За что членов организации регулярно хватают и столь же регулярно казнят (с марта по апрель 2026 было казнено 9 членов ОМИН и как минимум еще 17 ждут исполнения приговора).

Мотив постреволюционного упадка известен и у нас.

Ибо после романтики борьбы и лихих боёв с контрреволюцией неизбежно наступает период, связанный, с одной стороны, с разочарованием от результатов этой борьбы, а с другой - со снижением военно-психологического напряжения, тоже содействующего самой черной депрессии.

В российском случае все это усугублялось еще и тем, что в ходе Гражданской войны большевистская агитация носила, скажем так, доступный массам характер, т.е. была очень примитивной. В духе обещаний Чапая из одноименного фильма: “Вот перебьём белых, тогда и заживем!”.

Трудно представить, чтобы агитаторы поджигали сердца красноармейцев и “новых коммунистов” цитатами из Маркса и Энгельса или рассказами о диалектике: преимущественно крестьянский характер армии и партии этого не позволял делать, да и эффект от такой сложной агитации был бы крайне мал. Поэтому в ход шли понятные малообразованному населению аргументы про отмену денег и государства, ликвидацию границ и мировую революцию, свободный труд на свободной земле, всеобщее равенство и тому подобные проявления коммунизма, который можно будет построить победив условного Колчака. Тем более, что, судя по всему, на ранних этапах борьбы и сама большевистская верхушка во все это верила.

Переход к НЭПу с откатом к капитализму, очевидное фиаско идеи быстрой мировой революции и преобразование большевистской партийно-государственной бюрократии в новый господствующий слой, - не менее коррумпированный и жадный до привиллегий, но гораздо более многочисленный, нежели бюрократия царских времен, - очень негативно повлияли на часть людей, которые 5 лет лили свою и чужую кровь ради коммунизма и строительства нового мира.

На этом фоне возникло два феномена: красный бандитизм и эпидемия самоубийств среди коммунистов и кандидатов. И оба этих явления всячески ретушировались и скрывались как в 20-е (в меньшей степени, ибо слабость власти еще не давала возможности полного контроля над информацией, да и внутреннего плюрализма было немало), так и в последующие периоды, когда советский агитпроп начал выдавать отфильтрованный героический эпос, который ныне многие сторонники марксизма-ленинизма воспринимают за Правдуъ.

Что касается “красного бандитизма”, то наиболее широко он расцвел в Сибири и на Алтае, где местное партийно-партизанское движение в годы гражданской войны отличалось, скажем так, особой вольностью и жестокостью.

Суть его заключалась в том, что партийные кадры, красноармейцы и бывшие красные партизаны наблюдая за тем, как попрятавшиеся в годы войны сельские и городские капиталисты выходят из подполья, как бывшие белые офицеры и буржуазные специалисты получают прощение от новых властей, а сама эта власть, обложившая народ массой новых повинностей и налогов, заполняется “гадами”, создавали большие и малые банды, осуществляя акты самосуда и “экспроприаций”. В том числе и против присланных из центра “совработников” и партийцев (“центровиков”), считавшихся виновниками продолжающихся бедствий.

Чуть менее широко “красный бандитизм” распространился на Украине и Северном Кавказе, где так же разочарованные новыми порядками бывшие партизаны и партийные кадры самостоятельно наводили “социальную справедливость” путем поджогов, террора и угроз, периодически задевая и ответственных государственных работников, дисциплинированно проводивших в жизнь новую ленинскую политику.

В этой же связи бунта разочарованных можно упомянуть и стихийно выросшую в 1920-21 гг. “рабочую оппозицию”, недовольную ростом привиллегий партийной бюрократии, ликвидацией демократии и отказом от рабочего самоуправления (“Красный директор - тот же эксплуататор”). Но, в отличие от “красных бандитов”, сторонники “рабочей оппозиции” не прибегали к вооруженному насилию.

Сюда же косвенно можно отнести громкий пример выступления “револьверной оппозиции” в Петрограде, но тут дело касалось не русских вопросов, а было проявлением недовольства ветеранов гражданской войны в Финляндии, разочарованных поведением эмигрировавшего руководства финской же Коммунистической Партии (причем впоследствии ответственность за убийство финскими коммунистами финских же партруководителей была возложена на неких "белофиннов", о чем сообщает надгробие на Марсовом поле - это в тему о Правдеъ).

В любом случае, к середине 20-х тлевший еще со времен гражданки запал активного низового возмущения преимущественно угас и закономерно вперед вышла новая форма проявления разочарования и усталости - пьянство и суицид.

Волна самоубийств охватила как партийные ряды, так и командный состав РККА, причем в последнем случае дело дошло даже до Политуправления (ГлавПУР), которое в 1925 “заострило вопрос о самоубийствах в армии”.

Имевшие право на ношение личного оружия коммунисты стрелялись на могилах погибших товарищей, стрелялись публично, стрелялись в своих крохотных коммуналках, а партийное руководство на все это отвечало обвинениями в отношении самих самоубийц, именуя их “дезертирами с фронтов классовой борьбы”.

Причины конечно были не только идеологическими: старых коммунистов не меньше тревожила развившаяся на почве ПТСР неврастения, неспособность к интеграции в мирную жизнь и беспросветная нищета, в которой жили рядовые ветераны гражданской войны.

Для иллюстрации картины прекрасно подходит пример знаменитого автора романа “Как закалялась сталь” Николая Островского, который (роман то есть) наряду с “Репортажем с петлёй на шее” Юлиуса Фучика стал для коммунистов всего мира аналогом “моральной Библии”.

Но в 1922 году, на фоне неприятия НЭПа (Островский был участником “рабочей оппозиции” и впоследствии цензура просто удалила из КЗС главу об этом периоде его жизни, как впрочем и многие другие эпизоды и суждения, расцененные как “ультралевый уклон”), ухудшения здоровья от полученных в ходе революционной борьбы ран и тотальной экономической бесперспективности прототип Павки Корчагина “хлопнул себе пулю…к сожалению не в лоб, а в грудь”. В дальнейшем жизнь Островского стала еще более беспросветной: он окончательно стал молодым инвалидом, жена его бросила, жить приходилось в полуподвальном сыром помещении (в то время как квартиру наверху занял какой-то нэпман), а пенсии по инвалидности едва хватало на существование, благо что ему помогали фронтовые друзья (они же и пробивали через бесчисленные тернии бюрократии путевки на курорты для лечения).

Впоследствии, благодаря своему существенно отцензурированному роману, дела Островского конечно же поправились, а сам он был превращен в живую икону, но сколько еще осталось по всему СССР таких же потерявших здоровье нищих ветеранов, которым разоренное государство не могло оказать никакой подмоги (в ответ на просьбу о помощи тому же Островскому от его подруги А.Жигириевой в августе 1928, председатель Общества старых большевиков Емельян Ярославский кратко отвечал, что "денег нет, но вы держитесь" “партия не в силах всех искалеченных товарищей лечить”).

У меня есть несколько подруг, которые были тяжело ранены во время войны. Недавно я их навещала. У них теперь в городе Камышло есть офис, где они живут и работают. Теперь они занимаются чем-то вроде «информационной деятельности», медиа-проектами и так далее. То есть официально их работа сейчас вообще, по идее, не должна быть связана ни с чем военным. Но внутри своего «дома» они ходят в военной форме. Когда выходят из него, форму снимают. Сошло бы за пижаму, но оружие они по-прежнему носят с собой из комнаты в комнату.

Большинство из них не имеют конечностей. Кто-то просто стал «железной леди» и носит под кожей осколки войны. У одной девушки они даже у глаза. Достать их врачи не могут — она практически гарантированно лишится зрения.

Ронахи — одна из тех, о ком я могу говорить публично, — вступила в женские отряды в 2014 году. В 2022 году в результате удара турецкого беспилотника ей оторвало правую ногу и пару пальцев на руке. Одна испанская журналистка сфотографировала её и подписала фотографию: «Ронахи Хабат (25), жалеет только о том, что не может больше воевать».

Я не знаю, насколько это правда. Мне кажется, что есть две реальности любой войны — доблестная, когда с комом в горле славишь героев, и тупая, тяжёлая, оседающая темнотой в морщинах на лицах, в переломанных костях и запахе загнившего мяса.

Когда мы говорили с Рохани, она сказала мне: «А что ещё мне остаётся делать, если не быть с женскими отрядами? Посмотри на меня. Какой ещё работой я теперь могу заниматься?»

В тот же день меня подвозил другой товарищ, мужчина. Он также воюет с 2014 года. Когда я его спросила, что делать с женскими отрядами, он сказал: «Может, будет лучше, если они будут заниматься гражданской работой. Их время прошло. Теперь всё иначе. Теперь не нужны подвиги».
Мне, конечно, захотелось его ударить в этот момент, а он продолжил: «Больше не будет войны, как раньше, и не нужно будет стоять до конца. А женщины — ты сама знаешь — не сдают позиции, не сдаются в плен, в отличие от мужчин».

Официально судьба женских отрядов в Сирии не определена. Но я уверена, что всё уже решено. Все эти курдские воительницы, которых так любил весь мир, оказались забыты через сколько? Шесть месяцев? Восемь?

Заметка к "женской теме"

В Исламской Республике Иран Организацию Муджахидов Иранского Народа официально именуют “мунафикун”, “лицемеры”. Это самый первый оскорбительный эпитет, который был повешен на ОМИН задолго до того, как они стали “предателями народа”, встав на сторону Саддама Хусейна в ирано-иракской войне. И связано это тоже с женским вопросом.

После народной антишахской революции одним из первых решений вернувшегося из ссылки аятоллы Хомейни стало введение 26 февраля 1979 года обязательного ношения хиджаба женщинами. Ответом на это стали крупные демонстрации 8-12 марта, после которых тогда еще не сильно крепкие “мактуби” (религиозные фундаменталисты) отступили и распоряжение было отменено. Но лишь временно, ибо в ходе “культурной революции” 1980 года пожелание великого имама насчет сокрытия женщин было оформлено уже в виде закона, действующего и по сей день.

Понятно, что против “хиджабизации” выступали прежде всего сами молодые городские женщины, выросшие в условиях шахского секуляризма, либералы и тогда еще многочисленные марксисты разных толков.

Но обескуражило фундаменталистов то, что на мартовских демонстрациях присутствовало множество женщин и девушек, принадлежавших к ОМИН, религиозно-социалистической организации, которая в ту эпоху являлась крупнейшей оппозиционной клерикалам силой. И так как муджахиды были людьми верующими, их женщины, выступавшие против навязывания исламского дресс-кода, тоже носили платки.

Нередки были картины, когда покрытые девушки из ОМИН защищали “непокрытых” от нападений религиозных ополченцев, закрывали их от ударов, и даже сами пытались давать отпор слишком усердным “исламизаторам”, оказываясь за это в застенках.

А в качестве апофеоза организация выпустила коммюнике, в котором заявила, что “...любая попытка навязать женщинам нашей страны хиджаб является иррациональной и неприемлемой…Наша революция воплощает свободу для всех - независимо от пола, расы, класса или вероисповедания…”

Именно после демонстраций 8-12 марта 1979 года в отношении ОМИН фундаменталисты и консерваторы начали применять термин “лицемеры”. Потому что, как это можно носить хиджаб и защищать одновременно тех женщин, кто его не желает надевать? Такие люди не настоящие мусульмане; они лишь притворяются верующими, но на самом деле оппортунисты и ревизионисты лицемеры и лжецы.

В дальнейшем обвинения в “лицемерии” лишь укреплялись, т.к. ОМИН довольно последовательно противостояла всем реакционным законами и интерпретациям, которые “мактуби” преподносили в качестве мер по “защите Ислама”. Причем, выступая против усиления репрессивной политики клерикалов и развернувшейся “культурной революции” по сплошной исламизации страны, “Муджахиды” не уставали подчеркивать религиозный характер своей борьбы против всякой тирании, в том числе и окутанной в одежку “фальшивого Ислама”.

Что логически привело ОМИН к прямому столкновению с режимом аятоллы Хомейни в форме городской гражданской войны 1981-83 гг.

Ну а дальше “Муджахиды”, - задолго до того как со своим радикальным феминизмом выступил лидер Рабочей Партии Курдистана Абдулла Оджалан, - превратили “женское лидерство” в один из столпов своей “идеологической революции” середины 80-х. По этому поводу консерваторами распространено много спекуляций и наветов различной степени одиозности, но в сухом остатке ОМИН превратилась в оппозиционную группу, где женщины занимают большинство руководящих позиций.

Здесь так же речь шла о внутренней борьбе между “тюремной” и “московской” фракциями, однако и тут ключевыми обвинениями, выставленными “тюремщиком” Георгиу-Деж против своих оппонентов, было участие в “сионистско-троцкистско-фашистском заговоре” и содействии еврейской эмиграции. Затем был советский “заговор врачей” 1953 года, поджегший почти открытую антисемитскую риторику и наконец в феврале 1953 года после взрыва анонимной бомбы возле посольства СССР в Тель-Авиве советско-израильские дипломатические отношения были разорваны.

И хотя после смерти Сталина связи СССР и Израиля восстановились, возврата к “золотому веку” 1948-51 гг. уже не произошло. А международный “прорыв” СССР в 1956 году за счет поддержки насеристского Египта (что стало, в свою очередь, ответом СССР на создание Багдадского пакта в 1955), игравшего на реваншистских анти-израильских настроениях арабской улицы, сделал эти отношения нестабильными и после Шестидневной войны они вновь были разорваны.

Что же касается внутриполитической обстановки в Израиле, то риторика о “фашистском сионизме” времен процессов над Сланским и Паукер, а так же ряд других недружественных выпадов СССР против евреев, привели к тому, что к 1954 году ранее очень сильные просоветские настроения практически угасли. А левосионистский МАПАМ, который в 1950-53 гг. активно поддерживал Северную Корею, борясь с “проимпериалистической позицией” израильского правительства и без остановки, - начиная с 1948, - восхваляя сталинский СССР, к 1954 был дезориентирован “социалистическим антисемитизмом” и пережил на этой почве череду ослабляющих расколов. Ну а последние защитники советского коммунизма из МАПАМ сдались в 1956 году после геополитического разворота СССР к Египту и принятия Москвой типичной для насеристского панарабизма реваншистской “антисионистской” риторики, базировавшейся на обвинениях Израиля в “еврейском фашизме”.

Таким вот образом Израиль окончательно превратился в советской пропаганде в страну “фашизма под голубой звездой”, а сама антифашистско-антисионистская пропаганда окончательно дезавуировала всякое просоветское влияние внутри израильского общества. Но зато, потеряв крошечный Израиль, Советский Союз обрел геополитическую опору в виде арабских государств Ближнего Востока, которые, правда, после ввода советских войск в Афганистан начали отдаляться от СССР, подрывая его усилия по закреплению в регионе. Но это уже другая история.

Или вот Израиль. Если смотреть на историю поверхностно, то может сложится впечатление, что социалистический блок всегда был другом палестинцев и врагом Израиля, который в советской публицистике тоже часто именовался “фашистским государством”.

Но на самом деле это не совсем так. Что касается палестинского сопротивления, то СССР до 1968 года в общем относился негативно к Организации Освобождения Палестины, которая де-факто являлась прокси насеристского Египта, зависимой от него как в политическом, так и в военном отношении. Но в Шестидневной войне 1967 насеристский панарабизм потерпел военное и моральное поражение, началось формирование отдельного палестинского национализма, и лишь после этого Советский Союз (как, впрочем, и весь остальной мир) наконец обратил внимание на ООП. При этом воздерживаясь от непосредственной поддержки, т.к. достаточно влиятельная Компартия Сирии продолжала резко критиковать позиции и политику палестинского сопротивления. Лишь в 1972 году СССР начал снабжать Арафата оружием и то, опасаясь как бы ООП не метнулась к народному Китаю, к которому Арафат обратился за материально-технической помощью в 1971.

Соответственно, истоки взаимоотношений СССР и ООП нужно искать не в общности позиций (они очень различались), а в стремлении Кремля ограничить китайское влияние на Ближнем Востоке.

Что до самого Израиля, то тут еще интереснее, ибо решающую роль в озлоблении Советского Союза против еврейского государства со всеми последующими обвинениями в “фашизме” сыграли вовсе не идеологические противоречия, и не печаль товарища Сталина по поводу изгнанных палестинцев, а те же самые геополитические расклады. Причем вообще не имевшие отношения непосредственно к Ближнему Востоку.

Как мы знаем, изначально СССР чтобы насолить проклятым британским империалистам, руками Андрея Громыко поддержал в ООН создание государства Израиль, юридически признав его первым в мире. Но дипломатическая поддержка - это еще не все. Самое главное, что сформировавшийся после ВМВ Восточный блок оказал и непосредственную помощь ввязавшемуся в войну с арабским миром Израилю, рассчитывая на то, что молодое еврейское государство если уж и не выберет социалистический путь развития (на что можно было рассчитывать, ибо крупнейшими партиями страны являлись социал-демократический МАПАЙ и “прокоммунистический” левосионистский https://sorok40sorok.blogspot.com/2025/04/blog-post_83.html?m=1), то хотя бы не встанет поперек геополитических интересов СССР, сохранив нейтралитет (как это еще в начале 1941 года обещали на встрече с советским послом в Лондоне Иваном Майским Хаим Вейцман и Давид Бен-Гурион).

Двумя аспектами коммунистической помощи были оружие и люди.

Про оружие известно всем: с мая 1947 года (т.е. еще до официального создания Израиля) основным источником оружия для еврейской самообороны стала Чехословакия. Прага еще с довоенных времен Масарика всячески поддерживала левый сионизм, и после прихода к власти коммунистов в феврале 1948 она от этого курса не отказалась. Поэтому с 1948 по 1951 гг. чешские коммунисты поставляли евреям легкое и тяжелое вооружение, - включая танки и истребители, - а так же проводили обучение. В 1968 году Бен-Гурион прямо заявлял: “я сомневаюсь, что без чехословацкого оружия мы смогли бы продержаться хотя бы месяц”.

Так что за победу над арабской коалицией в 1948-49 гг. евреи по праву могли сказать спасибо Иосифу Сталину, без отмашки которого никакого оружия из народно-демократической Чехословакии на Ближний Восток не могло пойти. Они, собственно, так и делали поначалу, ибо вклад социалистического блока в победу евреев над арабами был очевиден, что порождало широкие просоветские настроения в значительной части израильского общества.

Про людей известно поменьше. 600-тысячный (на момент 1946 года) ишув остро нуждался в людских ресурсах для того, чтобы изменить демографический баланс в Палестине в свою пользу.

Имея задачу навредить Великобритании и США Советский Союз в 46 году позволил 150 тысячам польских евреев отправиться в британско-американскую зону оккупации Германии, где они сразу же попали в лагеря для перемещенных лиц. Для большинства этих людей, потерявших все, альтернатив Палестине просто не было. Между тем, сами США не желали принимать этих беженцев, но, опасаясь негативной реакции своего общества, оказывали сильное давление и на Великобританию, пытавшуюся притормозить иммиграцию разоренных войной евреев в Палестину.

В следующие 2 года СССР прямо или косвенно поддерживал (ака не оказывал противодействия) тайные иммиграционные операции Еврейского агентства по перемещению евреев в Палестину из Восточной Европы, особенно из прямо подконтрольных Москве Румынии и Болгарии (более 60% прибывших на Ближний Восток евреев в 46-48 гг. были оттуда).

Ну а после провозглашения Израиля в мае 1948 необходимость “перекачки” евреев стала еще более актуальной: молодой израильской армии требовались новобранцы и Советский Союз продолжал “не мешать” процессу репатриации. В итоге, с 1948 по 1951 в Израиль прибыло более 300 тысяч человек из коммунистической Восточной Европы - половина миграционного потока за этот период.

Ну а о чем известно совсем мало, так это о том, что СССР косвенно содействовал гомогенизации населения Израиля, проголосовав в декабре 1948 года против Резолюции ООН номер 194, касающейся, в том числе, прав 700 тысяч арабских беженцев на возвращение в Палестину. Впоследствии эта резолюция о праве на возвращение станет одной из основ идейной борьбы против сионизма.

Короче, в 1948-50 гг. СССР вполне приветливо относился к израильскому государству, рассматривая его как своеобразный бастион борьбы с британским империализмом на Ближнем Востоке. Соответственно, никаких громких рассуждений про “еврейский фашизм” или “колониальный проект”, - которые чуть позже превратятся в конек антисионистской пропаганды, - не было.

Что же произошло в 1950? Что заставило товарища Сталина резко пересмотреть свои взгляды на Израиль? Началась Корейская война, вот что.

До 1950 года Израиль держался т.н. “политики неприсоединения”, не примыкая ни к одной из сверхдержав, которым он был обязан своим существованием. Однако с началом войны в Корее, испытывая давление со стороны Вашингтона, требующего “уточнения позиции”, израильский кабинет министров на заседании 2 июля 1950 высказался за поддержку Соединенных Штатов и ООН относительно конфликта. Решение было одобрено парламентом, при этом левосионистская МАПАМ (вторая по численности фракция парламента) и небольшая МАКИ ( https://sorok40sorok.blogspot.com/2025/04/blog-post_16.html?m=1, 4 кресла) проголосовали против. А МАПАМ и вовсе вынес вотум недоверия правительству, который никто кроме коммунистов не поддержал.

Вскоре вообще распространились слухи о том, что Израиль готовится отправить в Корею “добровольцев” и тут уж МАПАМ, - имевший исторически большое влияние на офицерский состав ЦАХАЛа (борьба с “левой политизацией” Армии обороны являлась головной болью Бен-Гуриона до середины 50-х), - развернул широкомасштабную кампанию противодействия “империалистической агрессии в Корее”. Непонятно, насколько все это повлияло на правительство, однако вместо солдат правительство решило послать в помощь ООН только медицинские кадры, на которые влияние “сионистов-антиимпериалистов” из МАПАМ не распространялось.

Для Кремля переход Израиля от нейтралитета к поддержке США в момент обострения Холодной войны был непростителен. И это очень быстро привело к далеко идущим последствиям.

Уже в 1951 году был наложен полный запрет на еврейскую эмиграцию из Восточного Блока, а так же прекращены поставки оружия из Чехословакии. В 1952 году в Праге состоялся процесс над “титоистами” во главе с Рудольфом Сланским; и хотя он был направлен прежде всего против “югославских ревизионистов”, в ходе суда впервые громко были озвучены обвинения в “сионистско-фашистском заговоре”, многие обвиняемые прямо были названы евреями, а одним из осужденных стал делегат той самой МАПАМ Мордехай Орен, наиболее преданный защитник сталинского СССР в Израиле. В Румынии в тот же период развернулась громкая кампания против одной из ведущих фигур местной компартии Анны Паукер.

Продолжая тему, есть еще схожий примерчик диалектического перехода фашизма в нефашизм через смену внешнеполитических ориентиров.

Аргентина. Начиная с 30-х годов сменявшие друг друга авторитарные правительства Урибуру, Педро Хусто, Ортиса и Рамона Кастильо московскими наблюдателями именовались “профашистскими”: советская латиноамериканистика в то время была чрезвычайно слаба (лишь в 1961 году при проклятом Хрущеве внутри Академии наук был образован Институт стран Латинской Америки), в перипетии местной политики она особо не вдавалась, к тому же обеспокоенным московским товарищам повсюду мерещились происки Германии и Италии, поэтому всех вождей аргентинского “бесславного десятилетия” советская наука подозревала в симпатиях нацистам и фашистам, во много раз преувеличивая влияние оных.

Соответственно, случившийся в июне 1943 года новый военный переворот советская латиноамериканистика однозначно квалифицировала как установление “военно-фашистской диктатуры” (Данилевич) на основе “аргентинской разновидности фашизма” (Штрахов). Ну а руководители переворота - Росон, Рамирес, Фаррель и Хуан Перон, - естественно именовались ставленниками самых реакционных слоёв земельной и финансовой олигархии, вдохновленные гитлеризмом и ведущие внешнюю политику в интересах Германии.

Это было, мягко говоря, не совсем так, поскольку военная хунта последовательно реализовывала националистическую и вызывавшую явное недовольство в консервативных и олигархических кругах модернизационную политику во многом с опорой на организованный рабочий класс, яростным защитником которого стал один из членов “военно-фашистской клики” Хуан Перон. Который в 1945 году оттеснил своего коллегу Фарреля после краткого политического кризиса 17 октября, - в ходе которого на стороне Перона выступили сотни тысяч рабочих, - и стал новым вождем нации. А в 1946 - и президентом республики, будучи единственным кандидатом на выборах.

Но, несмотря на явный разворот Перона к организованному пролетариату (в результате чего традиционные марксисты навсегда утратили перспективы стать идейным маяком для местных трудящихся, попавших под обаяние перонизма), и советская сторона, и функционеры Компартии Аргентины (которые во многом и формулировали точку зрения советских товарищей) продолжали толковать об “аргентинской разновидности фашизма” и “фашистском рабочем корпоративизме”, призывая народ к борьбе с “антинародной диктатурой”. Дошло до того, что КПА на выборах 1946 года примкнула к антиперонистскому Демократическому Союзу, за спиной которого стояли традиционные партии, сектора крупной буржуазии и тот самый американский империализм.

И вот в этот момент начинается диалектика с большой буквы Д. Ибо, став президентом, Хуан Перон по собственной инициативе восстановил дипломатические и экономические отношения с СССР, разорванные еще в 1917 году. Отражением этого неожиданного для марксистов казуса стало то, что

а) в СССР прекратили употреблять в отношении по-прежнему авторитарного и жесткого правительства Перона термин “фашизм”. Теперь перонизм превратился в менее одиозную “военно-националистическую диктатуру”, а несколько позже - и во вполне рукопожатный “национал-реформизм”;

б) Компартия Аргентины спустя несколько месяцев после выборов 1946 года на своём XI съезде осторожно отказывается от явно неадекватной интерпретации перонизма как “нацистско-фашистского движения европейского типа”, допуская что внутри него есть как “прогрессивные” (их надо поддерживать), так и “реакционные” (их надо осуждать) тенденции.

Но это был еще не конец. Потому что, начиная с 1946 года отношения Перона с США начали слегка портиться. Они и раньше были не сказать что безоблачные - почти все антиперонистские сектора, кроме коммунистов, с 1943 года имели поддержку американцев (возмущенных экономическим национализмом военной хунты и её “рабочей политикой”), только сами коммунисты этого почему-то не замечали.

А провозглашение Пероном в 1947 году политики “третьего пути”, противоположного как капиталистическому индивидуализму, так и марксистскому коллективизму, было воспринято в высших американских кругах с большим подозрением. Потому что, хотя Перон достаточно громко клеймил Москву и её международное влияние, с не меньшей силой он нападал и на “интервенционизм янки” и господство в Западном полушарии “плутократов с Уолл-стрит”, возбуждая антиамериканский национализм в других странах континента. Вся эта пропаганда дополнялась и непосредственным финансированием из Буэнос-Айреса национал-революционных структур в Гватемале, Перу, Боливии, Парагвае, Коста-Рике, Венесуэле, Доминиканской Республике и на Кубе. Разумеется, такая деятельность подрывала влияние США на своём “заднем дворе”.

Наконец, в 1950 году Перон (отчасти под давлением его любимых рабочих), прикрывшись традиционным нейтралитетом, отказался посылать аргентинских солдат на Корейскую войну, что весьма охладило взаимоотношения между странами.

Совершенно естественно, что возрастающий антиамериканизм Перона был одобрительно воспринят в СССР, где аргентинского каудильо не просто никогда больше не называли “фашистом”, но и с большой симпатией относились к его персоне даже после свержения проамериканскими силами в 1955 году.

Меж тем свергнутый Перон начал кочевать по Латинской Америке, последовательно останавливаясь то у одного, то у другого местного диктатора. Начав свой путь эмигранта в Парагвае под крылом Альфредо Стресснера, Перон успел побывать “в гостях” и у Анастасио Сомосы (Никарагуа), и у Леонидаса Трухильо (Доминиканская Республика), и у оригинала Маркоса Переса Хименеса (Венесуэла), прославившегося программой по привлечению белых эмигрантов с целью расового обновления страны. Наконец, в 1960 году он окончательно осел в Мадриде под защитой товарища Франсиско Франко. Отсюда Перон руководил сторонниками в Аргентине и здесь же он написал ряд пропагандистских трудов, прославляющих антиимпериализм, национальную революцию и “третью позицию”.

Но ни критические суждения о коммунизме как таковом, ни проживание во франкистской Испании, не помешали тому, что в СССР дважды (в 1957 и 1968) публиковались написанные в эмиграции книжки Хуана Перона (“Сила - закон зверей” и “Час народов” соответственно). Который окончательно перекочевал из ненавистного “фашистского” лагеря в лагерь пусть и политически заблуждающихся, но симпатичных лидеров неприсоединившихся стран Третьего мира, вроде Гамаля Абдель Насера, Джавахарлала Неру или Сукарно.

Александр Коммари https://t.me/kommari интереснейшей темы о критериях, по которым советские марксисты решали какое государство является фашистским, а какое нет. Взял он сразу же предвоенную Финляндию, которую, несмотря на развитую “буржуазную демократию”, низкий политический вес ультраправых и наличие социал-либерального правительства советские специалисты, попирая сапогами мудреца Димитрова, отнесли к странам “фашистской ориентации”. Пояснения Александра показывают, что на самом деле главным критерием для определения фашизма в Финляндии был не террор против рабочих и крестьян, не внутриполитическая композиция и даже не идеологический базис. Главным было отношение правительства непосредственно к Советскому Союзу, т.е. его место в большой геополитической игре.

Иными словами, кто против СССР - тот и фашист. И наоборот.

Финляндия не является единственным примером подобного утилитарного подхода. Довоенные годы дают нам еще несколько таких кейсов, демонстрирующих связь между “фашистским характером” того или иного государства и его внешнеполитической ориентацией.

О перевороте в Литве 1926 года, в результате которого к власти, свергнув хлипких социал-демократов, пришло правое националистическое правительство Сметоны, установившее типичную для тех лет диктатуру с подавлением оппозиции и расстрелами коммунистов, . Литовский случай тем интересен, что геополитическое стремление СССР создать буферный противовес экспансионистским замыслам Польши (главный противник Советской России в 20-е) в виде “сильной руки”, заставило большевистское руководство смотреть сквозь пальцы на репрессии и попрание гражданских свобод литовскими националистами Сметоны. Режим которого оставался более-менее дружественным Москве вплоть до 1940 года, когда советская пропаганда начала громко вещать о реакционной и фашистской диктатуре, от которой литовских тружеников избавила прибывшая в страну по договору с ней же Красная Армия.

Вторым еще более интересным примером является Турция.

Как известно, молодое советское государство рассматривало кемалистскую Турцию как союзника в совместной антиимпериалистической борьбе против стран Антанты, уповая вероятно и на то, что со временем страна свернет на путь строительства социализма. Поэтому Советская Россия снабжала оружием, золотом и боеприпасами турецких национал-революционеров, а сам Ленин слегка предподзакрыл свои гениальные глаза на уничтожение верхушки тамошней Компартии во главе с Мустафой Субхи в январе 1921 года неизвестными злоумышленниками - то ли кемалистами, то ли сторонниками Энвера-паши, который тоже в 20-21 гг. обивал московские пороги, надеясь стать лидером национальной революции заместо Мустафы Кемаля.

И тот и другой логично воспринимали коммунистов как конкурентов на политическом поле, а хитрый Ататюрк и вовсе в октябре 1920 создал собственную ручную Компартию Турции, куда попытался насильно согнать ориентирующиеся на Москву коммунистические и левонационалистические кружки и союзы, которые еще не успели примкнуть к “промосковской” Турецкой Компартии, образованной в Баку за месяц до этого.

В дальнейшем СССР сохранял теплые отношения с Турецкой республикой вплоть до 1937-38 гг., не чураясь того, что после 1925 года страна превратилась в однопартийную диктатуру, а коммунисты вынуждены были уйти в подполье и систематически подвергались репрессиям. Даже более того: приветствуя реформы Ататюрка и оказывая немалую помощь в построении новой турецкой экономики, советские товарищи в лице Коминтерна https://sorok40sorok.blogspot.com/2024/12/blog-post_12.html?m=1 террор турецкого государства против курдского населения, рассматривая борьбу с “реакционным племенным движением на службе английского империализма” в позитивной парадигме модернизации.

К слову, не одни только большевики положительно воспринимали “национал-революционный” кемалистский режим. Как ни странно, с таким же почтением к этой инновационной, первой в Европе “диктатуре развития” относились итальянские и немецкие фашисты. Некто Адольф Гитлер в своей речи, сказанной по случаю смерти Мустафы Кемаля в 1938 году, заявлял следующее:

“Ататюрк первым показал, что можно мобилизовать и восстановить утраченные страной ресурсы. В этом отношении Ататюрк был учителем; Муссолини был его первым, а я - вторым учеником”.

Но, как уже сказано, ни авторитаризм, ни очевидный провал надежд на “социалистический разворот” страны (сам Ататюрк всегда открыто отвергал марксистский постулат о классовой борьбе, проповедуя принцип “народной гармонии” между классами - halkçilık, - а так же "третий путь" между капитализмом и коммунизмом), ни террор против нацменов и коммунистов не возбуждали ненависти к Анкаре ни у советского правительства, ни у Коминтерна. Почему?

Потому что яростная антианглийская позиция Турции, её принципиальный антиимпериализм, связанный с претензиями на региональное господство на “франко-английском” Ближнем Востоке, для СССР были важнее, нежели турецкие коммунисты, курды, армяне, рабочие и крестьяне вместе взятые.

Однако в 1937 году советское восприятие Турции резко меняется. И некогда обожаемый Кемаль Ататюрк, ранее осыпаемый похвалами за свой секуляризм, республиканизм и антиимпериализм, внезапно в советской пропаганде превращается в “реакционного тирана…, правящего за счет уникального сочетания террора и социальной демагогии; особого турецкого варианта национал-фашизма или аграрного бонапартизма”.

Что случилось? Ничего неожиданного. Просто достигнув определенного уровня экономического развития Турция начала претендовать на расширение влияния не только на подконтрольном англо-французским империалистам Ближнем Востоке, но и на советском Северном Кавказе и Средней Азии. Естественно, распространяемый из Анкары “революционный пантюркизм” теперь воспринимался Москвой не столь позитивно, поэтому кемализм легким движением руки (ака усилиями услужливых придворных “марксистских аналитиков”) превращается в “турецкий национал-фашизм”.

После смерти Ататюрка и сближения Турции с нацистской Германией Советский Союз стал рассматривать кемализм просто как “придаток немецкого фашизма”, а уже в годы Второй Мировой, - невзирая на сохранение Турцией нейтралитета, - советские специалисты со страниц журнала “Большевик” открыто (и даже вполне справедливо) сравнивали кемализм с нацизмом. Подчеркивая, что многие атрибуты учения Ататюрка, - преследование нацменов, пропаганда этнического превосходства, националистический радикализм, ирредентизм, антикоммунистическая истерия, - возникли задолго до Второй Мировой войны безо всякого влияния немецко-фашистского примера.

Вот так благодаря изменению геополитических раскладов советские товарищи по прошествии почти 20 лет после установления однопартийной диктатуры наконец-таки рассмотрели “фашизм” в Турции.

Собственно, пропагандистское “прогревание” насчет “фашистской ориентации” Турции отчасти носило и утилитарный характер, ибо появление в 1944 в “Большевике” (официальном органе ЦК ВКПб) статей против турецких “реакционеров” и “национал-шовинистов” как раз совпало с первыми попытками советской стороны вынести на обсуждение сверхдержав вопрос о пересмотре конвенции Монтрё о черноморских проливах. А уже в мае 1945 года глава МИД СССР Молотов потребовал от турецкой стороны совместного управления проливами и размещения в зоне Босфора и Дарданелл советских военных баз, открыв, таким образом, наиболее сложный и напряженный период советско-турецких отношений, завершившийся только после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина.

Прицепом ко всему вот еще один казус. В последнее время российские оппозиционеры принялись разгонять по сетке тейк об том, что российский флаг “демократического периода” (с момента ликвидации СССР в 1991 и до расстрела Верховного Совета в 1993) отличался по цветам от нынешнего российского флага (бело-лазурево-алый против бело-сине-красного), поэтому, дескать, разумно использовать именно тот “оригинальный демократический” флаг в противовес нынешнему “недемократическому” и более тёмному.

Тема с оттенками цветов достаточно зыбкая и скорее техническая, но вот так её можно при желании политизировать.

Весьма интересно то, что подобные же дискуссии насчет оттенков время от времени поднимаются различными политическими деятелями и в Польше. Цвета государственного флага которой менялись многократно: в 1919 году (в момент провозглашения независимости) они были определены как красный и белый, в 1921 правительство определило оттенок красного как малиновый, в 1928 оттенок был изменен на киноварь, в 1955 коммунисты официально подтвердили его, но в 1980 году вновь произошёл возврат к красным и белым цветам, каковыми они остаются и поныне. Делая флаг Польши похожим на флаги Монако и Индонезии.

Соответственно, с периодичностью в 2-4 года тема об “истинных” оттенках красного цвета поднимается с помощью того или иного патриота-геральдиста, борющегося за преодоление “тяжелого наследия прошлого”, которое тянет великую Польшу на дно.

Почти всегда речь идет о возвращении к малиновому цвету, причем под это подводится прелюбопытная история о том, что малиновый, - в силу дороговизны красителей, - всегда был цветом польской аристократии, подлинной носительницы национального духа и державного величия. И лишь изобретение во Франции в начале 19 века более дешевого синтетического малинового красителя изменило положение: импортный “буржуазный” краситель вступая в реакцию с жесткой польской водой давал оттенок киновари, который таким образом случайно прижился в патриотических кругах и был затем закреплен законодательно.

Соответственно, “настоящий” флаг, под которым Польша вернет свою былую славу эпохи Первой Речи Посполитой (ака “Польши от моря до моря”) является бело-малиновый флаг.

Сегодня день государственного флага России и по этому поводу раньше в левом сообществе традиционно разгоняли постперестроечный аргумент о “власовском триколоре”. Отдельные коммунисты даже ретранслировали лживую легенду о том, будто триколор бойцы победоносной Советской армии бросали к мавзолею наряду с военными знаменами Третьего рейха.

В общем, среди левых триколор с перестроечных лет был демонизирован как символ контрреволюции. Справедливо ли это? Вполне, ибо, - не касаясь даже статуса триколора во власовской РОА, - именно под этим флагом в годы Гражданской войны против большевиков воевали белые армии. Уже одно это не должно было бы прибавлять симпатий коммунистов к историческому флагу России.

Оно и не прибавляло.

Как некоторым известно, до 1950 года входившие в СССР республики имели достаточно странные, - с точки зрения вексиллологии, - национальные флаги. Это были однотипные красные полотнища с аббревиатурами с названиями республик в левом верхнем углу. Однако в послевоенные годы с изменением международных раскладов и выходом СССР в ранг великих держав, ситуация слегка изменилась. Прежде всего потому, что советские Украина и Белоруссия обрели, наряду с СССР, статус отдельных членов Организации Объединенных Наций. Все три флага были почти неотличимы друг от друга, поэтому 20 января 1947 года Президиум Верховного Совета СССР рекомендовал всем республикам разработать свои собственные национальные флаги. С сохранением красного полотнища с серпом и молотом, к которому должны были быть добавлены “национальные цвета или орнаменты”.

В итоге, в период 1950-53 гг. “национальные флаги” получили все советские республики. Кроме РСФСР. Потому что вариант художника Алексея Кокорекина, разработавшего флаг РСФСР с добавлением к красному полотнищу белой и синей полос был отклонен поочередно и Советом Министров и Верховным Советом. Слишком уж сильно этот вариант напоминал старым коммунистам триколор белого движения. Да еще и очень некстати параллельно развернулось “Ленинградское дело”, в рамках которого севших на скамью подсудимых партийных товарищей, - в числе прочего, - обвиняли в попытке создания “Компартии РСФСР”, а председателя Совета Министров РСФСР Михаила Родионова - и в намерении ввести в качестве республиканского флага дореволюционный бело-сине-красный триколор с серпом и молотом и звездой.

Зная, как функционирует бюрократия, нетрудно догадаться, что история с флагом РСФСР начала затягиваться: в условиях напряжения последних сталинских лет никто не хотел проявлять излишнее рвение в разработке “национального знамени”, рискуя попасть ненароком под репрессивный каток вслед за ленинградскими “русскими националистами”. Поэтому РСФСР последней из всех советских республик обрела свой “политически благонадежный” флаг (красное полотно с синей вертикальной полосой у древка) лишь после смерти Сталина, в январе 1954 года.

Ситуация с “национальными флагами” СССР контрастировала с ситуацией в Восточной Европе, где пришедшие к власти во второй половине 40-х годов коммунисты совершенно спокойно оставили исторические флаги, - невзирая на то, что их так же использовали контрреволюционеры, - просто добавив к ним коммунистическую символику (в народной Польше даже этого не сделали, оставив в неприкосновенности знамя Второй Речи Посполитой, лишь удалив корону с головы орла). Вероятно, сделано это было намеренно: в послевоенную эпоху идея “земшарской федерации”, на которой первоначально базировался СССР, уже основательно истлела и коммунисты ради завоевания широкой поддержки должны были продемонстрировать собственному народу преемственность традициям национального государства, в том числе и с помощью символов.

Поэтому в славянских странах (кроме той же Польши) старые “панславянские цвета” - белый, синий и красный, - остались в неприкосновенности. И даже проникшиеся социалистическими идеями малочисленные ничего не стали выдумывать со своим сине-бело-красным историческим знаменем.

В этой связи можно упомянуть даже такой казус: созданный в мае 1941 года коммунистами Фронт освобождения словенской нации, - первая военная организация в истории словенского народа, - будучи до 1944 года совершенно оторванным от Народно-освободительной армии Югославии Йосипа Тито, использовал в качестве боевого стяга исторический бело-сине-красный триколор, идентичный российскому флагу (партизаны Тито, кстати, тоже поднимали национальный флаг, введенный еще в Королевстве сербов, хорватов и словенцев).

А так как, - в силу географических причин, - в рядах словенских партизан сражалось значительное число бежавших из немецких концлагерей красноармейцев, выходило так, что множество советских граждан боролось с нацистами, усташами, домобранами и проитальянской словенской национальной гвардией под “контрреволюционным флагом”, который многие бойцы РККА знали по рассказам о Гражданской войне.

Вчера, говорят, 35 лет минуло с выступления ГКЧП и по этому поводу кое-где я видывал спекуляции на тему того, что было бы если б победили товарищи с трясущимися руками. У которых толком даже не было внятного плана по выходу из того тяжелого кризиса, в котором оказался СССР к августу 1991 года.

Вошло уже в обычай указывать на положительный опыт Китая, где после смелых экспериментов с экономикой, увенчавшихся тревожными событиями на площади Тяньаньмэнь, произошел временный реванш “твердолобых”: с чистками против излишне резвых реформаторов во главе с генсеком КПК Чжао Цзыяном, с приостановкой экономических реформ и даже с частичным возвратом к риторике о “диктатуре пролетариата”. Правда долго эта “заморозка” не продлилась и в 1992 году политика реформ и открытости была продолжена, но в более контролируемом стиле. Что дало весьма положительный эффект в виде постепенного перехода к капитализму и рыночной экономике с сохранением однопартийного режима КПК.

Однако сравнение с Китаем я считаю некорректным, поскольку КНР к моменту пика кризиса 1989 года это все-таки преимущественно мононациональное государство с единой партией (пусть даже и разбитой на десятки фракций), перед которым не стояла опасность раскола по национальному признаку.

Тогда как в СССР дела с “монолитным единством советского народа” к августу 1991 года обстояли чрезвычайно плохо: к тому времени уже все республики провозгласили свой суверенитет и Советский Союз де-факто представлял собою фантом, саморазрушение которого, вероятно, еще можно было бы притормозить неким “обновлением” союзного договора (именно так ставился вопрос на референдуме о сохранении СССР как “обновленной федерации суверенных республик” в марте 1991). Таким образом, “обновленный” СССР (ака Союз Советских Суверенных Республик без Прибалтики, Кавказа и без “социализма”) мог представлять собою некую переходную форму добровольного развода республик, - фактически, даже конфедерацию, а не федерацию.

Но, как известно, подписание этого договора было сорвано как раз товарищами из ГКЧП и далее процесс распада Союза ускорился достигнув апогея 8 декабря 1991 года с подписанием Беловежских соглашений о создании СНГ - единственной удобной всем политическим акторам формы межгосударственного сотрудничества бывших республик СССР.

Короче говоря, карикатурно-зловещие спасители СССР во многом и дали республиканским бюрократам “зеленый коридор” для окончательного демонтажа и так шатающегося во все стороны единого государства, которое Горбачев стремился сохранить хотя бы в виде своеобразной конфедерации.

А что было бы, если б ГКЧП победил? На этот счет можно конечно пофантазировать, однако у нас есть живописный пример того, как с помощью репрессий и суровых мер в духе “тащить и не пущать” партноменклатура попыталась спасти столь же многонациональное и находившееся в столь же тяжелом кризисе федеративное государство. Это пример Слободана Милошевича, который, - будучи представителем “сербского ядра”, вокруг которого исторически и сформировалась Югославия, - .

Каков был итог? Итог был блестящий. Накат Белграда на фрондирующий партийный аппарат Косово и Воеводины и горячая борьба против словенских и хорватских делегатов на XIV съезде Союза Коммунистов Югославии в январе 1990 года привели к развалу партии, а затем и к прямому бунту национальных элит против “спасительной” миссии Сербии, приступившей к наведению порядка на окраинах с помощью армии. Началась длительная гражданская война.

Предполагаю, что успех ГКЧП, который очевидно двигался исключительно в такой же репрессивной парадигме противодействия “политике развала СССР”, не предлагая взамен ничего конкретного кроме “борьбы с хаосом” через цензуру, запрет демонстраций и забастовок, приостановку деятельности уже существующих партий и т.п. проявления диктатуры, вызвал бы в значительной части республиканских элит Советского Союза примерно такой же отклик, как и мероприятия Слободана Милошевича по сохранению единства Югославии вокруг белградского центра.

И даже аргумент о том, что уровень межнационального напряжения в СССР на момент августа 1991 года был относительно низок, что не позволило бы республиканским фракциям скатить дело к прямой войне против центра, я считаю дискуссионным.

Потому что опросы общественного мнения, проведенные среди граждан Югославии в мае-июне 1990 года (буквально за год до начала фактического распада) тоже демонстрировали достаточно низкий уровень межэтнической враждебности среди населения. Т.е. сам по себе процесс столкновения республиканских национал-коммунистических элит вокруг вопроса о реформировании страны, сопровождавшийся раскручиванием маховика локального “оборонительного патриотизма” каждой из сторон, спровоцировал резкий рост этнического национализма в общественных низах, а это, - в свою очередь, - послужило прекрасным топливом для трансформации изначально фактически внутрипартийного конфликта в межэтническую резню и войну всех против всех.

Давеча сразил наповал меня один парадоксальный метаморфоз.

Некоторые возможно помнят, с чего начинался разгон антиукраинских настроений в Крыму, ставших прелюдией к эффектной аннексии/возвращению в родную гавань. Русскоязычное население Крыма было чрезвычайно обеспокоено двумя событиями, вокруг которых очень быстро начала разворачиваться пропагандистская истерия. Первым событием был т.н. “Корсуньский погром” 20 февраля 2014: нападение активистов “майдана” на автобусы крымских “антимайдановцев”, возвращавшихся с Киева. Вторым событием стало выступление Игоря Мосийчука в эфире 112 канала 24 февраля 2014, в ходе которого оный Мосийчук от имени запрещенного в РФ “Правого сектора” обещал послать в Крым “поезда дружбы” в случае угрозы территориальной целостности Украины. Этот кусок из интервью очень широко форсился российскими СМИ, создавая среди русскоязычного населения Украины определенный настрой, приведший в итоге к отторжению Крыма и началу гражданской войны на Востоке.

Иными словами, длинные языки Мосийчука, Фарион, Филатова (Борис “вешать будем потом”), Музычки и тому подобных отморозков, сыпавших весной 2014 года угрозами по адресу собственных же граждан (“ваты”, “колорадов”, “совков” и т.д.), сыграли в эскалации внутреннего украинского конфликта не меньшую роль, нежели деяния прибывшего из России Стрелкова.

Хто таков этот Мосийчук, можете сами почитать в Википедии. Но если вкратце, то это древний националист из 90-х, который еще при Януковиче сел в тюрьму по обвинению в подготовке взрыва статуи Ленина в Борисполе (можно сказать, он был пророком будущего “ленинопада”) и вышел оттуда сразу же после победы “майдана”, т.е. 24 февраля 2014 (в день знаменитого интервью). В дальнейшем Мосийчук еще не раз станет героем передовиц, активно продвигая самый лютый вариант украинского национализма в бандеровском изводе, возглавляя параллельно пресс-службу признанного в РФ террористической организацией полка “Азов”.

Короче говоря, это человек, на котором негде ставить клейма, один из самых ярких персонажей новейшего украинского национализма, несущий прямую ответственность за раскол общества и разжигание гражданской войны, которая ныне привела к колоссальной и безысходной трагедии как для украинского, так и для российского народа.

Для таких российских обывателей как я, не следивших за перипетиями украинской политики, звезда Мосийчука закатилась на стыке десятилетий, поскольку после 2019 года он как-то пропал из медийного поля.

И вот вчера совершенно неожиданно (для меня) Игорь Мосийчук “всплывает” на https://www.youtube.com/live/gyvqWYoB8Tg?si=bOHKhaVZod5ULU7R, что уже показалось мне чрезвычайно странным. Но еще больше изумили меня нынешние речи этого, как оказалось, бежавшего в 2022 году с Украины человека, который продолжает называть себя “украинским националистом”.

Потому что, имея за спиной столь одиозный политический бэкграунд, нынче Мосийчук очень критично отзывается по поводу мероприятий по перезахоронению деятелей запрещенной ОУН Коновальца и Мельника и того шоу с факелами и клятвами, которое вокруг этого устроили его бывшие товарищи из террористического “Азова”. Мало того, он молвит, что все это лишь раскалывает страну, т.к. для значительной части украинского населения героем по-прежнему является не Коновалец, Мельник или Бандера, а советский партизан Сидор Ковпак.

Тот самый Мосийчук, который еще 10 лет назад грозился первоспитать “колорадов”, сегодня настаивает на 25-летнем моратории на публичное обсуждение вопросов языка, культуры, религии и истории, потому что это наносит вред единству украинской нации.

Тот самый Мосийчук, который в 90-е участвовал в попытках захвата “раскольнической” УПЦ КП храмов и церквей, сегодня ругает стремление неких “политических сил” к созданию собственных подконтрольных церквей и даже выступает против гонений на УПЦ Московского патриархата.

Тот самый Мосийчук, который в своё время навязывал военным бандеровское приветствие СУ-ГС (тоже наверное запрещенное в РФ), сегодня говорит, что “нужно прежде всего славить Иисуса Христа”.

Наконец, тот самый Мосийчук, который прилагал все силы к разжиганию безумной гражданской войны против “пятой колонны” “московского империализма”, нынче говорит о том, что Украина попала в зависимость от некоего лагеря “западных глобалистов” и “соросят”, которые целенаправленно срывают любые попытки к прекращению огня с Россией, целенаправленно раскалывают и губят украинскую нацию, а после достижения своих геополитических целей просто отдадут полумертвую Украину на раздел “большим людям”, как это якобы уже происходило по результатам Рижского мира.

Ну и, конечно, проклятия в адрес Зеленского и его фракции идут нескончаемым потоком.

Такое вот преображение. В духе покойного карьериста Ильи Кивы, который обратился из отмороженного украинского националиста в столь же свирепого последователя пророссийской ОПЗЖ Медведчука. Не знаю, с чем связан столь радикальный политический разворот Мосийчука (который за свои “вредные” и “враждебные государственным интересам” проповеди теперь попал под персональные санкции вна Украине), но сам смысл того, о чём он говорит ныне, куда больше соответствует интересам украинской нации, чем крики многих нынешних воинственных патриотов, с пеной у рта клянущихся продолжить борьбу за дерусификацию и “деколонизацию” Украины до последнего украинца.

Очень жаль, что прозрение господина Мосийчука произошло слишком поздно и повернуть назад процесс, который в 2014 он сам же и разгонял, уже невозможно. Тем не менее, есть вот и такая версия украинского национализма.